Сегодня вторник, 12 ноября 2019 г.
Главная | Правила сайта | Добавить произведение | Список авторов | Поиск | О проекте



Категория: Весь список произведений - Проза - Философия

О книгоедстве

О книгоедстве

Чудак человек, кто ж его посадит он же памятник.
Фраза из фильма « Джентльмены удачи».
Ироничный эпиграф. Я так не думаю.
Ну а я б кой-кому засветил кирпичом. Игорь Тальков.

Цивилизация и культура сколь же многое на данный момент обрели во благо всех как уже давно отживших свое, да и во светлое имя тех, кто в своем телесном облике на этой земле так еще и не появился.
Но главные основы их общественного сознания закладываются уже сегодня, и как оно будет выглядеть, всецело зависит от нас и нашей духовности.
Цивилизация и культура - это две переплетающиеся ветви нашего всеобщего существования в виде всеобщего нашего устремления к чему-то высшему и благостному в смысле его духовного восприятия, как и вполне естественного желания еще больших удовольствий.
Оба эти неизменные направления человеческой деятельности привнесли в этот мир немало истинных средств в их изначально благостном предназначении, ради нашего всеобщего преуспеяния, а именно для облагораживания условий нашего повседневного существования.
Однако сколь же много в этих благостных начинаниях рода людского чисто иллюзорного и ненаглядного лишь по его каким-то внешним признакам, а не по сокровенным свойствам степенного величия истого духовного начала.
Все дело в том, что внешне яркое добро в современном человеке экранирует скрытое в нем величайшее зло слепой уверенной сытости в своих силах управлять этим миром по своему собственному на то желанию и хотению.
Основным каноном мыслящего бытия стала великая литература, а она не так уж и редко крайне далека от естественной природы вещей, поскольку зачастую пишется людьми, живущими на вольных хлебах, а отсюда и выводимые ими линии иллюзий имеющие весьма малое отношение к объективной реальности.
Часто людям пишущим литературу приходится надеяться лишь на чудо, что принесет им в своем клюве кусочек долгожданного хлеба.
Это отражается и на их творчестве, поскольку человек существо цельное, и препарировать его на отдельные элементы вовсе не стоит.
А кроме того сладкие грезы это самый ходовой товар литературы!
Их потому и эксплуатируют все кому не лень лишь бы создать подслащенную действительность для недалеких умов.
Гении литературы этим не занимались?!
Может быть, но они тоже люди и потому могли плодить иллюзии из самых благих намерений не для того чтобы на них разжиться, а просто их богопочитание подталкивало их на «подвиг мученичества» преображения действительности в некий более достойный величия человеческого гения светлый облик.
А ведь он еще всецело иллюзорен и пока что является одним лишь слегка очерченным на отдельных чертежах планом будущего братства всех людей после облагораживания рода людского путем впитывания общей на всех высокой культуры.
А что могли предложить миру классики мировой литературы 19 столетия? Cвой святой оптимизм настоянный на диком восторге западных философов доброхотов?
Это же были одни только шапкозакидательские настроения по поводу перемен к лучшему в связи с новыми открытиями, в чисто техническом плане продвинувшими людей далеко вперед, но никак не в плане их духовности.
Слепок будущего нельзя использовать в виде отмычки, чтобы попасть в него в нашем настоящем, поскольку этот способ вора и он обязательно проскользнет за спиной у разгорланившегося интеллигента…
Лев Толстой, к примеру, хотел научить людей обходится без войн, а что из этого могло выйти!?
Насытил он российскую интеллигенцию непротивлением злу, а в результате она погрязла в бессилии перед кровавым террором большевизма.
А ведь когда страну еще только к нему кренило, ее помешало спасти именно проникнутость интеллигенции идеями, вычитанными из книг Льва Николаевича Толстого, а также и Чехова Антона Палыча.
Ведь существует и такой важный аспект как закабаление авторов имевших представление о реальной жизни - догмами ирреальности, в которой им бы всецело хотелось существовать или подогнать под них весь существующий порядок вещей.
Лев Толстой находясь у себя в имении, погряз в форменном прекраснодушии и его отображение мира при всем его величии вредно для тех, кто не умеет провести межу между творческой фантазией и реальной жизнью.
Искусство в душе русского интеллигента стало занимать слишком критически большое место.
И не только в виде душевных изысканий человека старающегося соприкоснуться с прекрасным, но и в простой обыденности, вытесняя реалистичные картины жизни выдуманным миром светлых о ней фантазий.
В этом не было бы большой беды, кабы не зло прекрасно умеющее мимикрировать, и подделываться под добро, объявляя его цели своими и перерождая его в новом качестве при служении все тем же светлым идеалам.
Получается вот что: невинное в вопросах лести и хулы добро, по простоте душевной, позволяет обвести себя вокруг пальца, и служит злу, внутри человеческого сердца при этом оно по-детски наивно полагает, что по-прежнему творит именно то самое, чего ему всегда столь радостно хотелось.
Конечно, все это скорее атипично, чем типично, но что тут поделаешь, если полноценная норма является редким, хотя и очень наглядным, внешне исключением из общих правил всеобщего несоответствия жизни выдуманным о ней красивым мыслям, в основе которых положен принцип безропотного благоволения своему уму.
А ведь истин без словесных баталий из-за них вовсе не бывает, а случается одно только прозябание в луже радостных и светлых ожиданий потому что, где то впереди брезжит яркий свет, но заря это или закат так сразу не разглядишь.
Но хочется верить во что-то хорошее, а именно вера людей и губит, потому что хотя без нее и нельзя, но надобно напрягать ум, а не только верить и не бояться схлестнуться в ярой борьбе с теми, кто топчет ногами все новое, вытравливая его дух из всех общественных начинаний.
Вот только борьба - эта должна была вестись исключительно чистыми руками, а не грязными и закулисными методами, позволяющими внешним образом сохранить руки в полнейшей чистоте.
Конечно, тогда бы руки вмиг стали грязными, но куда лучше руки, чем вся душа.
Для того чтобы добиться того о чем говорил Иван Ефремов в его романе "Лезвие Бритвы" надо было не бояться всякого рода мерзостей, и не уступать дорогу человеческой плесени лишь бы ни в чем таком вдруг не замараться.
Неестественность не победишь искусственностью.

Иван Ефремов "Лезвие Бритвы".
"- Самый великий подвиг искусства - вырвать прекрасное из жизни, подчас враждебной, хмурой и некрасивой, вложить гигантский труд в создание подлинной, безусловной, каждому понятной, каждого возвышающей красоты. Мало этого, тебе придется бороться со все распространяющимся влиянием бездельников, думающих ловким трюком, фокусом, удивляющей безвкусных глупцов выдумкой подменить настоящее искусство. Они будут отвергать твои искания, глумиться над твоим идеалом. Сами неспособные на подвижнический труд настоящего художника, они будут каждый найденный ими прием, отдельное сочетание двух красок, набор мазков или удачно найденную светотень объявлять открытием, называть элементом мира, не понимая, что в нашем ощущении природы и жизни нет ничего простого. Что везде и во всем - сложнейший узор ткани Майи, что наше чувство красоты уходит в глубину сотен прошедших тысячелетий, в которых формировалась душа человека! Отразить эту сложность может лишь подлинное искусство через великий труд".

И чтобы он не был сизифовым нужно уметь пачкаться в нечистотах жизни при этом, надо научиться, лишь вскользь соприкасаться с ними высокими сторонами своей духовности, поскольку это отравляет человека, и делает его грязным прислужником чьих-то чуждых высокому искусству интересов.
Социальный заказ искусству может быть, кем либо осуществлен только в меру его продажности и никак не более этого.
Дело в том, что упрощение жизни по его самому удобному для этого изгибу есть естественное продолжение повторения в области духовности тех самых удобств, что нам всем создает быстро уходящий вдаль от всякой естественности - технический прогресс.
Массам хлеба и зрелищ, это понятно, а что патрициям?
Вот он ответ.
Технически подкованная как блоха мастера Левши цивилизация требует стиля недоступного простым смертным, всем духом своим ограждающего интеллектуалов патрициев от презираемого ими плебса.
Находятся такие деятели искусства, что на деле осуществляют этот заказ как в области философии отдалившейся от мира реальности в некие метафизические бредни о сущности всего на свете, так и литературные гениев, творивших исключительно для своих, а не для всех людей.
Если искусство себя продает или предназначается только для неких избранных, из него не будет хоть сколько-нибудь затруднительным вылепить удобный для тоталитарной власти инструмент по возвеличиванию ее идеологии, при помощи талантливых художников и скульпторов ведь их труд наиболее нагляден и прост для понимания.
А люди возвышенные пускай себе наслаждаются своим недоступным массам искусством, а народ специально будут кормить пошлостью ради извечного поддержания прежнего состояния всегдашнего расслоения общества и это именно то, что сегодня происходит в России.
Нельзя российским интеллигентам смотреть себе под ноги и видеть там мусор, им это строго воспрещается этическом кодексом существующего общества.
Пошлость народу вот новый лозунг современного российского шоу-бизнеса.
И вот смотря вверх на воспарившую духом интеллигенцию чиновники от современной культуры остаются весьма собой довольны!
Однако - это касается только тех, кто действительно недоступен для понимания абсолютного большинства, а те, что просто видят этот мир иначе, под другим углом тоталитарное или даже пост-тоталитарное общество не потерпит, и затравит из-за всех его сил.
Вот именно поэтому по отношению к шагающим не в ногу в нужном для власти направлении в прошлом применялись бульдозеры, как самый наглядный аргумент в споре о том, каким должно выглядеть - это самое искусство.
Фильмы клали на полку потому же самому принципу.
Все от стремления не допустить подлинности, а только удобной начальствующему взору приглаженной наглядности во всех ее извращенных формах.
Пейзаж сегодня сменился, но реальность сегодня просто напросто залепливают грязью, так как чего-нибудь получше этого средства просто таки нет в природе.
Достаточно перевести хорошую книгу в дурном ключе и все она уже служит совсем не тому, чему она изначально предназначалась самим автором.
А кроме того массовое искусство вообще специально низводят до плакатного уровня и не потому что народ его иначе не воспримет, а для искусственного облегчения восприятия жизни.
Духовный прогресс в этом вопросе во всем следует вслед за техническим развитием.
Вот что пишет об этом Иван Ефремов в его романе "Лезвие Бритвы".
"Создать, проявить, собрать красоту человека - такую, чтоб она была реальной, живой, - это большой подвиг, тяжело. Проще дать общую форму, в ней подчеркнуть, выпятить какие-то отдельные черты, отражающие тему, - ну, гнев, порыв, усилие. Скульпторы идут на намеренное искажение тех или иных пропорций, чтобы тело приобрело выражение, а не красоту. А изображение прекрасного тела требует огромного вкуса, понимания, опыта и прежде всего мастерства. Оно практически недоступно ремесленничеству, и в этом главная причина его мнимой устарелости".

А нет никакой устарелости в главном человеческом устремлении, переложить все заботы о своем существовании на чьи-то чужие плечи.
Однако теперь к этому есть куда большие основания, чем ранее, поскольку новая жизнь формирует в человеке, то главное, чего в нем давно уже не было всесильных идолов и они теперь живые, а не деревянные.
А те, кому именно поэтому принципу достались бразды правления, должны создавать наглядные образы идеалистического толка ради того, чтобы стала видна вся благая сущность их правления.
Монументальность служит «трем богам», во-первых, она подчеркивает обещанное многолетие данной власти пришедшей на века, во-вторых, подтверждает ее жизненность и великую мощь, а в-третьих, вызывает в ее подданных трепет и восхищение.
И так оно было еще с очень древних времен, но привилегированная каста тогда была довольно-таки мала.
Однако ради нее воздвигались гигантские пирамиды, а по смерти приносились в жертву многочисленные рабы.
В современном обществе привилегированная прослойка общества несколько расширилась, укрупнилась и стала отъевшейся физиономией, глядеть на остальных как на пешек на шахматной доске.
Причем новоиспеченный диктаторский режим только укрупняет эти качества, а не создает нечто новое доселе невиданное в природе.
А также плодит ничего не производящих (кроме болтовни) бездельников в самом великом на то смысле!
Так что зря взывал Антон Чехов всем разом взяться за физический труд от этих воззваний только остались одни лишь всеблагие намерения для сколь же многих окончившиеся колонией строгого режима на территории шестой части суши.
Поскольку диктаторский режим, объявивший себя народным под знаменем светлого учения, плодит дармоедов, причем самым естественным для него образом без всяких извращений и отклонений от того, что было заложено еще в изначально гибельной теории.
Ее принятие на ура проистекало от буйства эмоций возвышенных духом интеллектуалов, что хотели переиначить этот мир к лучшему без крови, пота и слез.
Им казалось, что все просто достаточно сбросить с себя вериги прошлого существования и все придет само, а как раз таки и вовсе-то нет!
Этот их ум порождение праздного безделья в сложных вопросах житейского бытия вдали от истинных потоков общественного сознания.
Поскольку именно в угаре интеллигентских дискуссий о самых различных аспектах всевозможных перемен к лучшему куда-то исчезла главная ретроспектива жизни...
Поскольку эти беседы всегда носили характер светлых надежд, а не строгих логических построений.
Вот пример из с самого окончания романа Достоевского "Бесы".
«Мне ужасно много приходит теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней - это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Oui, cette Russie, que j'aimais toujours. Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности... и сами будут проситься войти в свиней».

Интересно только где - это в реальной жизни видано...
Явно ведь, что великий писатель предался идеалистическим мечтаниям весьма далеким от нашего истинного существования.
Но скорее всего, что он просто поддался внешнему влиянию, поскольку российский либерализм 19 столетия пропах духами французской революции, а гильотина им казалась средством недостаточно радикальным, надо было чего-то поновее, дабы всех угнетателей со света сжить.
Их пылающий мозг не признавал постепенности и хорошо обдуманных и согласованных со всем миром действий.
Им надо было все сразу и сейчас, потому что потом будет поздно, и невзначай могут обойтись без их участия в преобразовании общественной жизни, в которой им так хотелось занять свое достойное место.
Пиши не пиши про то, что люди не могут наладить свой быт кровью своих угнетателей, есть такие, что всегда найдут лазейку, чтобы избегнуть неизбежного провала их грязной от сырой землицы логической линии закапывающей под ней все, то, что как-то над ней возвышается в плане своего благоустройства.
Коммунисты, наверное, жаждали, чтобы все жили в подполье, а наверху никто кроме крыс и волков не шастал.
Но дело не в этих отдельных личностях, а в "либералах дегустаторах" будущей свободы вообще.
Они ведь так жаждали освобождения от жестких рамок обыденности в примитивных условиях нашего века все также неразрывно связанного с первобытностью, что и все предыдущие ушедшие в прошлое столетья.
Но будучи как-то внешне завуалирована, первобытность не становится менее хищной, скорее наоборот технический прогресс и ударившаяся в элитарность современная философия вполне способствуют тому, чтобы человек утратил всякую жалость к ближнему и всерьез начал относиться к нему как к вредному насекомому, которого чем его будет меньше, тем оно будет только лучше.
А лучшей вуалью на хищной морде дикости является общественное благо со всеми вытекающими из него оргвыводами, что кому-то должно быть худо, поскольку он угнетает простой народ.
Но, конечно же, эти мои слова всего лишь пустое мудрствование, поскольку то, что наглядно очень ярко бросается в глаза, а в скрытой подоплеке вещей мало кому всерьез хочется копаться.
Вот оно подлое угнетение его надо уничтожить и никаких гвоздей!
Тем более что именно к этому грамотного человека как магнитом тянула как цивилизация, так и надутая от вбираемого ей в грудь воздуха философская мысль.
Современное искусство, к примеру, так до сих пор и занимается выпячиванием основных внешних черт человеческого сознания, а не глубоко затаенных в душе человека весьма тривиальных причин для его поведения.
Разумеется, что это не всегда так, но таково массовое искусство, а именно оно в целом формирует общественное сознание среднестатистических обывателей.
Эгоизм как основной стимул для действий человека в нем несколько затушевывается, а наружу, по временам, выпячивается некий великий долг перед родиной, и всем прочим таким же смехотворным пока к тому нет внутренней причины, а это тот же самый эгоизм.
Но что ж тут поделаешь, если все красивые принципы – это всего лишь игра воображения и миф, а человеком всегда заправляет тот же самый дремучий эгоизм, что жил еще в древних людях и его свойства, если к ним присмотреться повнимательнее, крайне неприятны на свой внешний облик.
Об этом же пишет великий писатель Моэм в его публицистической книге "Подводя итоги".
"Я пришел к выводу, что человек не стремится ни к чему, кроме собственного удовольствия, - даже когда жертвует собой для других, хоть он и тешит себя иллюзией, что тут им руководят более благородные побуждения".

Так давай же запрячем все низменное и скотское куда подалее, чтобы его совсем не было приметно, говорит нам современная культура, а философия вторит ей, выдвигая на первое место государство, а не человека.
То есть, вполне естественное в человеке затушевывается в угоду светлым о нем иллюзиям.
Вот над этим искусство и философия всерьез и поработали, а результатом стали жуткие социальные потрясения и не надо думать, что всему виной отдельные личности их роль в истории становится значительной только лишь после того как они уже оказываются около горнила власти.
Вот и сегодня даже если искусство обнажает человеческие корни, то делает - это аморфно, с душком святого пыла праздности, а не истинной попытки показать истоки всякой добродетели.
А ведь мерзкая грязь есть ее строительный материал, причем как внешний фактор, так и внутренний.
В то же самое время прекрасная чистота зачастую таит в себя черты страшных пороков и прежде всего порок наивности, а он один из наихудших в этой непростой жизни.
Искусство создает воздвигнутый силой разума фильтр и кроме его действительно полезной роли, он несет в себе также и функцию очищения от грубого мира простецкой грязи, а это в свою очередь меняет золотую монету истины на медяк ложной святости из-за принадлежности к высотам духовных сфер.
Причем не искусство в этом виновато, а те, кто исповедуют мнимую возвышенность людей к нему причастных, только из-за того что они, видите ли, способны внимать ему их воспаренной от благ цивилизации душой.
Но они зачастую не понимают, что стилизм есть только наука выставлять наружу красивое по форме, а не по своему внутреннему смыслу.
Внутреннее требует всепоглощающего чувства сопричастности, а не только умиления красивостью внешних форм.
В этом суровая разница между истинной фантазией и всевозможными уловками ее зачастую заменяющими.
Происходит вот что: радость от всего светлого в жизни превращается в универсальный подход ко всей вселенной, которая резко упрощается в свете эпикурейского к ней подхода.
На этой основе вырабатывается понятие целесообразности, а оно в свою очередь ведет к колоссальной ранее невиданной и именно из-за ее обыденности - зверской жестокости.
Человек ведь вполне способен выйдя из концертного зала перейти к другим, скажем так прозаическим вещам, например к устранению своего зарвавшегося конкурента по бизнесу или мало чему еще.
Культура и искусство людей не изменяют, а только развивают, что в случае с негодяями только усугубляет тот ущерб, что они будут способны причинить всему обществу.
Вот хороший пример как дикарь став дикарем культурным, но оставшись в душе полноценным язычником, становится благодаря приобретенной культуре, куда большим зверем, чем мог бы быть тот примитивный дикарь, что был с ней незнаком.
Джек Лондон "Морской Волк"
"– У Спенсера?! – воскликнул я. – Неужели вы читали его?
– Читал немного, – ответил он. – Я, кажется, неплохо разобрался в «Основных началах», но на «Основаниях биологии» мои паруса повисли, а на «Психологии» я и совсем попал в мертвый штиль. Сказать по правде, я не понял, куда он там гнет. Я приписал это своему скудоумию, но теперь знаю, что мне просто не хватало подготовки. У меня не было соответствующего фундамента. Только один Спенсер да я знаем, как я бился над этими книгами. Но из «Показателей этики» я кое-что извлек. Там то я и встретился с этим самым «альтруизмом» и теперь припоминаю, в каком смысле это было сказано.
«Что мог извлечь этот человек из работ Спенсера?» – подумал я. Достаточно хорошо помня учение этого философа, я знал, что альтруизм лежит в основе его идеала человеческого поведения. Очевидно, Волк Ларсен брал из его учения то, что отвечало его собственным потребностям и желаниям, отбрасывая все, что казалось ему лишним.
– Что же еще вы там почерпнули? – спросил я.
Он сдвинул брови, видимо, подбирая слова для выражения своих мыслей, остававшихся до сих пор не высказанными. Я чувствовал себя приподнято. Теперь я старался проникнуть в его душу, подобно тому как он привык проникать в души других. Я исследовал девственную область. И странное – странное и пугающее – зрелище открывалось моему взору.
– Коротко говоря, – начал он, – Спенсер рассуждает так: прежде всего человек должен заботиться о собственном благе. Поступать так – нравственно и хорошо. Затем, он должен действовать на благо своих детей. И, в-третьих, он должен заботиться о благе человечества.
– Но наивысшим, самым разумным и правильным образом действий, – вставил я, – будет такой, когда человек заботится одновременно и о себе, и о своих детях, и обо всем человечестве.
– Этого я не сказал бы, – отвечал он. – Не вижу в этом ни необходимости, ни здравого смысла. Я исключаю человечество и детей. Ради них я ничем не поступился бы. Это все слюнявые бредни – во всяком случае для того, кто не верит в загробную жизнь, – и вы сами должны это понимать".

Такой человек, веря в Бога, хоть чего-то боялся. Однако ж вконец в нем разуверившись благодаря великим стараниям агностической, модернисткой европейской мысли, а также вобрав из нее всю великую веру в торжество царя природы над ее прочими подданными, стал акулой способной пожрать собой солнце.
Это не преувеличение и если Ларсен затмил собой центральное светило на маленьком судне, то другие, такие как он, отцы народов сделали - это куда как на большей территории.
Причем до сих пор имеется реальная возможность искусственного сотворения ядерной зимы, что на века накроет Землю серой мглою.
Все от мелкого до огромного есть заслуга прекрасной литературы, которая имеет на современного мыслящего человека буквально магическое влияние.
Однако ни одна же она очерчивает собой образ всего нашего сознания!
Искусство было создано, дабы всячески услаждать наши чувства и способствовать всеобщему духовному развитию, как и всяческому творческому обогащению.
А это стало возможным только благодаря разноликому сочетанию самых многогранных и безгранично прекрасных его видов не так уж и редко, что и вовсе не нуждающихся в переводе с языка на язык.
Как, например, скульптура, архитектура, музыка, живопись, опера, балет, фигурное катание.
Великий писатель Иван Ефремов в его романе «Час Быка» указывает на все многообразие мира фантазии, а не только того, что уводит человека в совершенно иной мир, вырывая его из лап заклятой повседневности.
«На Земле очень любили скульптуры и всегда ставили их на открытых и уединенных
местах. Там человек находил опору своей мечте еще в те времена, когда
суета ненужных дел и теснота жизни мешали людям подниматься над
повседневностью. Величайшее могущество фантазии! В голоде, холоде,
терроре она создавала образы прекрасных людей, будь то скульптура,
рисунки, книги, музыка, песни, вбирала в себя широту и грусть степи
или моря. Все вместе они преодолевали инферно, строя первую ступень
подъема. За ней последовала вторая ступень - совершенствование самого
человека, и третья - преображение жизни общества. Так создались три
первые великие ступени восхождения, и всем им основой послужила
фантазия».

Художественная литература из всех видов искусства - это самая грязная, самая пошлая, самый отвратительная разновидность человеческого творчества!
Поскольку даже у великих авторов нет, нет, да и проглянет темная сторона их души!
А если автору внемлют как гласу с небес ни в чем, внутренне не критикуя его образ мысли, поскольку он всецело непогрешим, а потому просто не может ошибаться, то чего уж ждать от созданных его сознанием штампов общественного поведения.
Другие формы возвышенного искусства грешат этим куда меньше.
Хотя впрочем, и они тоже не свободны от грязной обыденности и всех суетливых ее черт. Поскольку кроме возвышенного парения над миром плоти и обыденности, почти всегда и во всем верного, как и праведного, временами возникает еще и сумятица восприятия сердцем мыслей тех или иных авторов современности, как и на данный момент уже более чем стародавних времен.
Хотя с точки зрения самого искусства, как такового совершенно неважно, а какой же вообще была личная жизнь, и взгляды на нее таких выдающихся гениев коими были, к примеру: “Чайковский и Вагнер”.
Потому что их музыка, даже если в ней и присутствуют какие-то слова - почти всегда небесно чиста от всякого быта их личной жизни.
А ведь между тем и все прочие корифеи искусства точно такие же простые смертные, как и мы все, а не греческие боги, снизошедшие в наш мир с вершины Олимпа.
Возможно, что их гениальные произведения и впрямь проникают в нашу вселенную из некого иного бытия - откуда-то свыше, но они всецело преломляются в душах людей зачастую не ведавших обыденных радостей той жизни, которой живем мы все, то есть, люди не несущие в себе огромный творческий заряд.
Потому что для них, они настолько ж мало что значили по сравнению с безмерно переполнявшим их искусством.
И сколь же нередко, виртуозы великого творчества терпели лишения и муки голода, а еще и зверское посрамление их высокого таланта.
А между тем страдания душ духовных гигантов ни в чем несоразмерны с мелкими обыденными переживаниями всех прочих, обычных смертных после которых ничего кроме грехов и потомства на этой земле никогда не оставалось, да и впредь как видно, так и не останется.
И это так, в том числе и потому что гении все воспринимают иначе, глубже и серьезнее.
Их глубоко ранят те вещи, мимо которых обычный человек прошел бы, даже и вовсе их и, не приметив, или глянул бы искоса, и тут же начисто забыл об их существовании.
Потому что их присутствие в общественной жизни во всем косвенно по отношению к нашему обыденному бытию.
У людей творческих, как правило, крайне обостренное восприятие действительности.
А гениев к тому же всегда найдется, кому задеть до самого сердца!
У них ведь был целый сонм врагов и подлых завистников.
Кроме того их столь же часто не понимали, а также не принимали всерьез.
А еще иногда творцов великого искусства низменные людишки еще и поднимали на смех или же зачастую не спрося их об том мнения или согласия использовали их слабости в своих политических играх!
Вот так оно было с Есениным и с Тальковым, а я так думаю, что и Вагнера тоже подобным образом заполучили в свои ряды почти без всякого на то его спроса.
Просто все люди зависимы от своих впитанных еще с молоком матери предрассудков и от них чрезвычайно трудно избавиться.
Вот из-за этого, а также столь ведь необходимого творческим людям хмельного забытья им и внушают всяческие националистически-бредовые идеи, ложащиеся на удобную "давно взрыхленную" почву.
Но это лишь часть от разветвленных путей зла опутывающего духовно развитые натуры, обладающие большим даром самовыражения.
И вот в связи со всем вышеизложенным сколь же нещадно их травили (словно крыс) свои же земляки – современники или же превозносили, да так, что у тех все кости от такого вот почитания трещали.
Причем автор этих строк себя к ним никоим образом не причисляет и считал бы всякое свое тождество с ними со своей стороны явной манией величия.
А возвращаясь к обсуждаемой теме - из всех искусств именно художественная литература и философия в особенности подвержены влияниям подводных течений всей до чего же нелегкой (для ее вершителей, а не почитателей) культурной жизни.
Просто некоторые всерьез считают, что эти области духа связаны исключительно с высокими материями, а авторы живут как неземные существа в царстве великих муз, но это вовсе не так.
Вот что пишет об этом Сомерсет Моэм в его книге "Подводя Итоги"
"Мы огорчаемся, обнаружив, что великие люди были слабы и мелочны, нечестны или себялюбивы, развратны, тщеславны или невоздержанны; и многие считают непозволительным открывать публике глаза на недостатки ее кумиров. Я не вижу особой разницы между людьми. Все они - смесь из великого и мелкого, из добродетелей и пороков, из благородства и низости. У иных больше силы характера или больше возможностей, поэтому они могут дать больше воли тем или иным своим инстинктам, но потенциально все они одинаковы. Сам я не считаю себя ни лучше, ни хуже большинства людей, но я знаю, что, расскажи я обо всех поступках, какие совершил в жизни, и о всех мыслях, какие рождались у меня в мозгу, меня сочли бы чудовищем".

И именно это и есть правда, а все измышления о неких нимбах окружающих головы великих - это всего лишь видоизмененные идеалистические воззрения о святых мощах, которые сами по себе без той идеи, что они собой воплощают всего лишь чьи-то старые кости, и не более того.
Однако если говорить не о физических проявлениях духовности, а об их главной сути, то выходит, что возвышенные духом люди зачастую просто обладают чем-то до чего нельзя дотронуться руками, а только сердцем.
Но у людей принято касаться чужого величия не только руками, но и ногами так оно становится ниже, а значит, и дышать становиться как-то куда как вольготнее.
А впрочем, и без этих крайних проявлений человеческой нетерпимости многие достойные деятели искусства кровавые мозоли на пятках своей души натирают, и им это так больно как никому иному быть попросту не может.
Потому что им до чего же тяжко за многое из того что, для подавляющего большинства просто не существует в их обыденной реальности, а значит для простых смертных этих самых тяготящих душу забот нет да и быть-то собственно вовсе не может.
Политики играют в интриги, а простые обыватели тянут свою обыденную лямку ради своего благополучия.
Но я имею в виду только большинство, а не всех.
Но даже среди тех, кто всерьез интересуется общественной жизнью абсолютное меньшинство на самом деле «харкают кровью» по поводу всеобщего благоденствия.
А у гениев – это зачастую было именно так, им душу рвало все, что происходило в их стране.
И у них была сила что-либо изменить, но они ведь тоже люди со всеми присущими человеку недостатками и достоинствами, и если их усердие, не пропало даром, то этому еще рано радоваться.
Потому что это еще большой вопрос, а принесло ли оно кому-нибудь пользу?
Я так понимаю, что немалую, но и вреда от их мыслей в социальной сфере тоже было более чем предостаточно.
Нисколько не косноязычные в русском языке (Чехов и Достоевский) классики мировой литературы многое дали миру - хорошего и положительного.
У Толстого и Тургенева не было, в сущности, никаких проблем с русским языком, но они не могли до конца раскрыть на нем всю полноту своих мыслей, а особенно в течение всего своего творчества.
"Отцы и дети" Тургенева "Анна Каренина" Льва Толстого - это проявления просветления посетившего душу классиков, а в целом русский язык был для них все же несколько чужим.
Ведь они в семейном кругу по большей части говорили по-французски, а не по-русски.
Но даже такие писатели как Достоевский и Чехов, хотя, и были полноценными носителями русского языка, а все ж таки их перенасыщенность европейской культурой отдаляла их от своего народа на многие и многие мили.
Причем речь идет не об их сознании, а об анализе и их оргвыводах по поводу увиденного наяву, а не во сне.
А кроме того еще и болезни классиков русской литературы их жизненный опыт сказывались на здоровье их веками угнетенной нации.
Например, Чехов лет так 11 проболев туберкулезом, умер как старый добрый Чехов, а стал Чеховым злым, желчным, буревестником революции.
Скучно ему жить стало! Впереди брезжил неизбежный конец и не от старости!
А ведь даже в его великом по его красоте рассказе "Дама с собачкой" он допустил откровенную социальную грязь занозившую умы его поколения, а это важнее всего, потому что именно плоды его наследия Россия и пожинала в течение 70 лет.
Чехов "Дама с собачкой".
"А давеча вы были правы: осетрина-то с душком! Эти слова, такие обычные, почему-то вдруг возмутили Гурова, показались ему унизительными, нечистыми. Какие дикие нравы, какие лица! Что за бестолковые ночи, какие неинтересные, незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство, пьянство, постоянные разговоры все об одном. Ненужные дела и разговоры все об одном охватывают на свою долю лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остается какая-то куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах"!

Да и Достоевский тоже ведь жизнью невеселой жил со всеми его эпилептическими припадками он не мог видеть жизнь в ее правильных, разумных рамках.
Вот как он описал состояние человека после эпилептического припадка, которыми он сам страдал.
Достоевский "Униженные и оскорбленные"
"Очнувшись от припадка, она, вероятно, долго не могла прийти в себя. В это время действительность смешивается с бредом, и ей, верно, вообразилось что-нибудь ужасное...".

Не знаю, что могло вообразиться бедной девушке, но Достоевскому вообразились все верные принципы захвата и удержания российского общества в рамках чудовищной доселе невиданной диктатуры кровожадных вампиров более всего жаждавших крови и ничегонеделания на вершине своей абсолютной безгрешности и всеобщего перед ними преклонения за дарованную светлую жизнь.
Вот тому пример из его "Бесов".
"На первый план выступали Петр Степанович, тайное общество, организация, сеть. На вопрос: для чего было сделано столько убийств, скандалов и мерзостей? он с горячею торопливостью ответил, что "для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу, и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения - вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухватиться".

Один понятное дело в поле не воин, но кто сказал, что Достоевский был в поле один?
Несколько позднее его - Чехов, медленно отхаркивая свои легкие, утратил веру в Бога и принялся разглагольствовать о неком общем полезном труде, что выведет всех на правильный и истинный путь.
Ясное дело, что ему до того здоровому человеку вдруг понадобилась помощь со стороны окружающих, а он это сильно невзлюбил, но причем тут все население его страны, а тем более все прогрессивное человечество?
Его мозг, отравленный расхолаживающим действием туберкулеза, продолжил творить, но это было что-то совсем иное, чем ранее - гениальное по своему расхолаживающему действию психологическое давление на очень ранимую и податливую душу русского человека.
Вот пример его воззрений.
Чехов "Три сестры"
"Милый Иван Романыч, я знаю все. Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги. Как хорошо быть рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни, или пастухом, или учителем, который учит детей, или машинистом на железной дороге... Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается... о, как это ужасно! В жаркую погоду так иногда хочется пить, как мне захотелось работать".

Вроде все было бы верно, если б не дальнейшее.
"Тоска по труде, о боже мой, как она мне понятна! Я не работал ни разу в жизни. Родился я в Петербурге, холодном и праздном, в семье, которая никогда не знала труда и никаких забот. Помню, когда я приезжал домой из корпуса, то лакей стаскивал с меня сапоги, я капризничал в это время, а моя мать смотрела на меня с благоговением и удивлялась, когда другие на меня смотрели иначе. Меня оберегали от труда. Только едва ли удалось оберечь, едва ли! Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь 25—30 лет работать будет уже каждый человек. Каждый!"

Вот уж чего дала Советская власть так это работу, столько работы, что и десяти волам было не осилить не то, что одному человеку.
И если кто и стал лошадью так это простой человек, а лентяи не перевелись, их только больше стало!
Конечно же, не только дело в пьесах великого Чехова и других факторов хватало.
Вот как пишет об этом Толстой, имея в виду войну 1812 года, но это без всякой на то разницы касаемо всех больших исторических процессов.
Толстой "Война и мир"
"Понятно, что эти и еще бесчисленное, бесконечное количество причин, количество которых зависит от бесчисленного различия точек зрения, представлялось современникам; но для нас - потомков, созерцающих во всем его объеме громадность совершившегося события и вникающих в его простой и страшный смысл, причины эти представляются недостаточными".

Может быть и недостаточными, однако непреложным остается тот факт, что все три классика общемировой литературы помешали появиться на свет Божий другим не менее чем они великим классикам последующего века, что вполне могли их затмить, но их стерли с лица земли большевики, которым, быть может, без Достоевского и Чехова власть бы в руки так и не далась.
Именно эти люди опоили свой народ лютостью по достижению несбыточных мечтаний без коренной перемены всех психологических установок и не в семейном, а в общественном кругу.
Учителем мерзких политических смутьянов можно стать и во всем им, противопоставляя свои жизненные принципы, как и предупреждая общество об их потенциальной опасности.
Вот, что пишет историк Радзинский в его книге "Господи... спаси и усмири Россию. Николай II: жизнь и смерть".
Из письма Л.Шмидт (Владивосток):
"В журнале "30 дней" (№ 1, 1934 год) Бонч-Бруевич вспоминает слова молодого Ленина, который восторгался удачным ответом революционера Нечаева - главного героя "Бесов" Достоевского...
На вопрос: "Кого надо уничтожить из царствующего дома?" - Нечаев дал точный ответ: "Всю Большую Ектению" (молитва за царствующий дом - с перечислением всех его членов. - Авт.).
"Да, весь дом Романовых, ведь это же просто, до гениальности!" - восторгался Нечаевым Ленин.
"Титан революции", "один из пламенных революционеров" - называл его Ильич".

Как уже было указано выше трудно переоценить выведенную Достоевским формулу будущего правления российским государством, он во многом определил и предвосхитил, именно то к чему затем и надо будет стремиться его грядущим поработителям.
Конечно же, он, видите ли, только хотел предупредить общество о грозящей ему опасности, но сам, однако был одержим бесом, диктовавшим ему свои правила написания романа о бесах.
У всех, кто скликает людей, грозя им грядущим концом, есть полномочия, как от Бога, так и от Сатаны.
Его собственная личность, тоже естественно накладывает неизгладимый след на изрекаемые пророком пророчества о скорой гибели.
Достоевский играл в войну с тенями и в этой игре менялся ролями, то он был Фаустом, то Мефистофелем, но пророком от добра и света он мог бы быть, но не захотел, увлекшись еще в молодости идеалистическими воззрениями, а именно из-за них люди и были изгнаны из рая.
За так сказать несанкционированное Господом мичуринство в вопросах добра и зла.
Так оно, по крайней мере, по моим на то представлениям.
Достоевский рвался в бой, с нечистой силой провозглашая ее лозунги и размахивая ее флагами в надежде ее остановить и ниспровергнуть в ад.
Эдвард Радзинский в его книге "Александр II - Жизнь, любовь, смерть" пишет нечто сходное моим собственным мыслям на этот счет.
"И потому Достоевский взял эпиграфом к роману евангельскую притчу о бесах, по велению Иисуса покинувших человека и вселившихся в свиней.
И Достоевский пишет в письме к поэту Майкову бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, то есть в Нечаевых Серно-Соловьевичей и прочее, те потонули или потонут, наверное, а исцелившийся человек, из которого вышли бесы, сидит у ног Иисуса, так и должно было быть, но так не будет. Ошибся великий пророк. В дальнейшем все случится с точностью до наоборот, как он предсказал в романе, но не в эпиграфе.
Вся будущая история будущего революционного движения будет прорастать Нечаевщиной, ибо Нечаев оставил главное наследство.
И вскоре нечаевщина начнет завоевывать русскую молодежь. Пройдет всего несколько лет и негодовавшие читатели бесов увидят воочию русский террор, рожденный чистейшим сердцем. Бесу Нечаеву будет принадлежать грядущий двадцатый век в России, и победа большевизма станет его победой. В большевистской России люди с ужасом будут читать "Бесов" и монолог Петра Верховенского, то бишь Нечаева об обществе, которое он создаст после революции.
"Каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносить... Все рабы и в рабстве равны… первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень науки, талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей… Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами... их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями…"

И призыв главного теоретика большевиков Бухарина об организованном понижении культуры... и высылка знаменитых философов... и равенство в рабстве... и всеобщие доносы... все случилось. Большевики усердно претворяли в жизнь роман Достоевского. И в советской России в 1920ых годах родится анекдот, Большевики поставили памятник Достоевскому и на пьедестале кто-то написал "Федору Достоевскому от благодарных бесов".

Ведь всему можно найти истоки в этом бессмертном романе вот тому пример.
«- Я говорил шепотом и в углу, ему на ухо, как могли вы узнать? - сообразил вдруг Толкаченко. - Я там сидел под столом. Не беспокойтесь, господа, я все ваши шаги знаю. Вы ехидно улыбаетесь, господин Липутин? А я знаю, например, что вы четвертого дня исщипали вашу супругу, в полночь, в вашей спальне, ложась спать. Липутин разинул рот и побледнел. (Потом стало известно, что он о подвиге Липутина узнал от Агафьи, Липутинской служанки, которой с самого начала платил деньги за шпионство, о чем только после разъяснилось)».

Чего-то мне это все это здорово напоминает, ах да всезнающие око, ухо и собачий нос всесильного КГБ.
Тоже, небось, большевики у великого писателя его вычитали?!
Да с чего бы коммунистам не быть благодарным Достоевскому, когда он конкретизировал и тщательно обосновал тезисы их будущего политического правления?
Им всего лишь оставалось, отбросить все абсурдное и нежизнеспособное, и вот все оно выложено прямо на блюдечке!
Но может все еще могло пойти иным путем!?
Поставили бы страну на попа как-либо не так ни так грубо или может быть как-то более целесообразнее и вышел бы подлинный рай вместо великого горя и гигантского зла!?
Однако еще Наполеон привел в своих мемуарах весьма замечательную восточную поговорку
"Как и положено во времена великих событий, сильного зарежут, слабого удавят, а ничтожество сделают своим предводителем" — эту пословицу я услышал в Египте".

А как же собственно может быть иначе?
Ведь этот мир руководим бесами амбиций, а не практическим разумом естественных логических рассуждений.
Так что как не трудись, указывая перстом в светлое будущее, а все равно его там нет, потому что добраться туда можно только лишь медленно и осторожно переступая ногами, а, не толкаясь и теснясь, устремившись туда всем безумным кагалом.
Но именно к этому и толкает людей литературная братия всяких надутых мыслителей и благожелателей рода людского вещающих о великом рае будущих благ после свержения ненавистной народу тирании.
Вообще любое высокохудожественное и массово доступное описание, каких либо событий придает сил любому общественному процессу абсолютно неважно полезному или же вредному.
Однако все что ведет к деградации общечеловеческих ценностей всегда гораздо лучше усваивается обществом, чем нудные нотации о благом и прекрасном.
Оно зачастую остается неудобоваримым, а значит и бесполезным в смысле усовершенствования общества в целом.
Зато от всего, что ему неприятно человек благодаря литературе открещивается с превеликой радостью.
Лев Толстой вместо того чтобы боготворить армию пытался в своих мыслях переиначить мироздание таким образом, чтобы воссияла звезда всеобщего счастья и любви к ближнему.
Он дискредитировал армию, а от этого добра никакого не было, а вышло одно лишь только великое зло.
Вот явственный пример его мышления, вырванный не с мясом из его "Севастопольских рассказов".
"Лица и звук голосов их имели серьезное, почти печальное выражение, как будто потери вчерашнего дня сильно трогали и огорчали каждого, но, сказать по правде, так как никто из них не потерял очень близкого человека (да и бывают ли в военном быту очень близкие люди?), это выражение печали было выражение официальное, которое они только считали обязанностью выказывать. Напротив, Калугин и полковник были бы готовы каждый день видеть такое дело, с тем, чтобы только каждый раз получать золотую саблю и генерал-майора, несмотря на то, что они были прекрасные люди. Я люблю, когда называют извергом какого-нибудь завоевателя, для своего честолюбия губящего миллионы. Да спросите по совести прапорщика Петрушова и подпоручика Антонова и т. д., всякий из них маленький Наполеон, маленький изверг и сейчас готов затеять сражение, убить человек сотню для того только, чтоб получить лишнюю звездочку или треть жалованья".

Это более чем неправда!
Но благодаря его стараниям и вышли в главные чины армии те, кто иначе и думать не могли, потому что именно так и были устроены.
Во имя добра разрушать нечто устоявшееся веками, расшатывая все его основы, только лишь усугубишь существующую на сегодня не совсем благополучную ситуацию. Однако Лев Толстой и ему подобные сидели перед старым, вконец опостылевшим им пнем старой жизни и, все думали, как бы им его выкорчевать. Вот о чем они и мысли-то не допускали, так это о том, что могут погубить только новую поросль, а пень им вовсе не зубам.
Чтобы его выкорчевать, надо было уничтожить все человечество, а затем создать его в неком новом облике.
И кто-то именно это вот и задумал, но просчитался, а главное, что осуществить такое дело могут лишь те, кто повернут оглобли к старому житью-бытию, а поиски чего-то нового в их устах всего лишь гнилая при всей ее внешней приглядности демагогия, а более и вовсе-то ничего.
Вырезанные из-за их явного неудобства пара строчек из произведения донского атамана самое наглядное тому доказательство.
Только в аудиокнигу ее не "постеснялись" вставить.
Вот она в конце цитаты.
Генерал Краснов "На внутреннем фронте"
"- Вы - генерал Краснов? - обратился штатский ко мне.
- Да, я генерал Краснов, - отвечал я, продолжая лежать. - А вам что от меня нужно?
- Господин комиссар просит вас немедленно прибыть к нему для допроса, - отвечал он.
- Странный способ приглашать для допроса генералов вваливаясь к ним с вооруженной командой и наводя панику на несчастных хозяев - сказал я.
- Так делали при царском режиме - вызывающе ответил мне - молодой человек.
Вероятно вы для того и свергали государя императора, чтобы повторять все темные стороны его царствования - сказал я".

Но это еще мягко сказано революция была призвана повторить все самое темное, что когда-либо знавало человечество.
Но пожелания, естественно, были самыми наиблагими.
Однако их осуществление на практике должно было идти мирным, а не воинственным путем.
Интеллигенция вполне может подать народу благой пример, и именно так он и может быть им усвоен не напрямую через чтение книг, а косвенным путем взаимоотношений (пускай и мелких) с самой читающей публикой.
А все же самая главная и самая глубокая рытвина на челе цивилизации - это благостность и величавость зла, что легко захватывает в плен умы, отказавшиеся от веры в Создателя всего сущего.
Возможно, что некогда атеизм примет свои законченные научные формы и мы все верящие в Бога неправы, но в конце 19 начале 20 века сбросив с себя цепи опостылевшей веры, молодые люди уверовали в то, что они могут в одночасье изменить весь окружающий их мир.
Им казалось, что он устроен, небрежно и неказисто, а они его вмиг перекроят, по собственному разумению, сделав его не только лучше, но и куда разумнее.
Достоевского тоже кидало из стороны в сторону в течение всей его нелегкой жизни и резкие переходы от одного к другому подразумевают внутреннюю аморфность и фанатизм.
В принципе, то была проблема всех русских писателей 19 столетия, а не только Достоевского, но в нем этот маятник качался с максимальной амплитудой.
Конечно, тут сказались тяготы его существования связанные не только с тюрьмой, но и с его патологической страстью к рулетке.
Его творчество проникнуто тьмой душевных мытарств, а она не являлась лучшей микстурой отравленному всевозможными противоречиями обществу.
Намерения у него были чисты и прекрасны, но не они определяют судьбу начинаний, а только здравый рассудок во время осуществления задуманного в грезах иного бытия, чем наше обыденное земное существование.
Вот точно также оно вышло и со всем известным фильмом "Семнадцать Мгновений Весны".
Фильм был создан, чтобы прославить советскую разведку, а вышло-то как раз наоборот! Я глубоко убежден, что без этой многосерийной эпопеи неонацистские организации сегодняшней России не досчитались бы в своих рядах более трети своих теперешних членов.
Я не сравниваю творчество Достоевского с какой-то банальной и довольно-таки глупой советской лентой!
Правда речь идет о сценарии, а не об игре хороших актеров.
Но последствия они ведь довольно схожи!
Хотели добра, а вышло зло причем во всеобъемлющем великом смысле.
Вот что происходит, когда на благодатную почву наивности (от отсутствия культуры) сеются семена чужого, а зачастую и во всем совершенно излишнего идеалистического неприятия нас всех окружавшей веками, и веками сложившейся, пасторальной действительности.
А народ для своей душевной целостности должен иметь одно духовное наследие на всех и Пушкин – это воистину русский поэт и его не зря делали прозаичным классиком, отметая всю его великую страстность.
Кто вообще решил, что лучшие его строчки он написал в блокнот заезжей графине, в то самое время, когда он был столь безумно влюблен в свою Натали?
А Толстой, когда он боролся с хитростью управляющих поместьями, вот интересно он понимал, откуда она берет свои корни?
Ведь ясно же как день, что ее происхождение имело начало из той самой европейской культуры, и всеми силами толкая Россию на схожий путь развития, ярые представители русского либерализма, а в том числе и классики общемировой литературы, создавали все условия для продолжения французской революции на русской земле.
Дело даже не в том, что всякие довольно ограниченные люди много читали классиков французской литературы, а прежде всего в том, что в той России все французское прививалось самим образом жизни и мысли российской аристократии.
Видимость вместо реальности в Европе существовала еще со времен императора Августа и на Русь она пришла вместе с ее культурным просвещением.
И тут она слилась в единое целое с азиатской хитростью, так что вышло так, что все добрые и благие намерения явились только урчащим в пустом желудке фактором, раздражающим, а не исцеляющим страдающую всевозможными застарелыми болячками плоть общества.
Вот тому пример из «Войны и Мира» графа Толстого.
«Главноуправляющий, считавший все затеи молодого графа почти безумством, невыгодой для себя, для него, для крестьян - сделал уступки. Продолжать дело освобождения представляя невозможным, он распорядился постройкой во всех
имениях больших зданий школ, больниц и приютов; для приезда барина везде приготовил встречи, не пышно-торжественные, которые, он знал, не понравятся Пьеру, но именно такие религиозно-благодарственные, с образами и хлебом-солью, именно такие, которые, как он понимал барина, должны были подействовать на графа и обмануть его.
Южная весна, покойное, быстрое путешествие в венской коляске и уединение дороги радостно действовали на Пьера. Именья, в которых он не бывал еще, были - одно живописнее другого; народ везде представлялся благоденствующим и трогательно-благодарным за сделанные ему благодеяния.
Везде были встречи, которые, хотя и приводили в смущение Пьера, но в глубине души его вызывали радостное чувство. В одном месте мужики подносили ему хлеб-соль и образ Петра и Павла, и просили позволения в честь его ангела
Петра и Павла, в знак любви и благодарности за сделанные им благодеяния, воздвигнуть на свой счет новый придел в церкви. В другом месте его встретили женщины с грудными детьми, благодаря его за избавление от тяжелых работ. В
третьем именьи его встречал священник с крестом, окруженный детьми, которых он по милостям графа обучал грамоте и религии. Во всех имениях Пьер видел своими глазами по одному плану воздвигавшиеся и воздвигнутые уже каменные
здания больниц, школ, богаделен, которые должны были быть, в скором времени, открыты. Везде Пьер видел отчеты управляющих о барщинских работах, уменьшенных против прежнего, и слышал за то трогательные благодарения
депутаций крестьян в синих кафтанах.
Пьер только не знал того, что там, где ему подносили хлеб-соль и строили придел Петра и Павла, было торговое село и ярмарка в Петров день, что придел уже строился давно богачами-мужиками села, теми, которые явились
к нему, а что девять десятых мужиков этого села были в величайшем разорении.
Он не знал, что вследствие того, что перестали по его приказу посылать ребятниц-женщин с грудными детьми на барщину, эти самые ребятницы тем труднейшую работу несли на своей половине. Он не знал, что священник, встретивший его с крестом, отягощал мужиков своими поборами, и что собранные к нему ученики со слезами были отдаваемы ему, и за большие деньги были откупаемы родителями. Он не знал, что каменные, по плану, здания воздвигались своими рабочими и увеличили барщину крестьян, уменьшенную только на бумаге. Он не знал, что там, где управляющий указывал ему по книге на уменьшение по его воле оброка на одну треть, была наполовину прибавлена барщинная повинность. И потому Пьер был восхищен своим путешествием по именьям, и вполне возвратился к тому филантропическому настроению, в котором он выехал из Петербурга, и писал восторженные письма своему наставнику-брату, как он называл великого мастера.
"Как легко, как мало усилия нужно, чтобы сделать так много добра, думал Пьер, и как мало мы об этом заботимся!"
Он счастлив был выказываемой ему благодарностью, но стыдился, принимая ее. Эта благодарность напоминала ему, насколько он еще больше бы был в состоянии сделать для этих простых, добрых людей.
Главноуправляющий, весьма глупый и хитрый человек, совершенно понимая умного и наивного графа, и играя им, как игрушкой, увидав действие, произведенное на Пьера приготовленными приемами, решительнее обратился к
нему с доводами о невозможности и, главное, ненужности освобождения крестьян, которые и без того были совершенно счастливы.
Пьер втайне своей души соглашался с управляющим в том, что трудно было представить себе людей, более счастливых, и что Бог знает, что ожидало их на воле; но Пьер, хотя и неохотно, настаивал на том, что он считал
справедливым. Управляющий обещал употребить все силы для исполнения воли графа, ясно понимая, что граф никогда не будет в состоянии проверить его не только в том, употреблены ли все меры для продажи лесов и имений, для выкупа
из Совета, но и никогда вероятно не спросит и не узнает о том, как построенные здания стоят пустыми и крестьяне продолжают давать работой и деньгами все то, что они дают у других, т. е. все, что они могут давать".

А вот затем Пьер Безухов попал в плен к французам и познал на своей шкуре, что такое нужда и бескормица, а заодно и понял великий разум русского народа, вплотную с ним соприкоснувшись.
Все было бы прекрасно, если бы не бич всякого прекраснодушия голая правда, а она зачастую большущая потаскуха и от нее разит кислым как от пустой винной бочки.
Может кто-то спросит, а почему на это я могу ответить, а потому что правда должна быть одета во все сопровождающее ее жизненные обстоятельства и подана в легко удобоваримом виде, а иначе она просто оседает камнем в желудке и все, а особенно это так в том случае, когда тому, кто ее произнес, верят аксиоматично.
Именно так и оно было с Львом Толстым.
Никаких конкретных решений вопроса угнетения крестьянства он не предлагал, а только кривил губы и морщил лоб, теша свой разум мыслями, как бы ему получше осуществить «Евангелие» на русской земле.
А вот, если б он как мне то подсказывает мой не европейский ум, предлагал бы всюду рассылать верных людей, которые будут высматривать, вынюхивать и докладывать, как на самом деле обстоят дела вот тогда, кабы это использовалось во одно только благо, то оно бы действительно имело смысл, а так от начатых сверху преобразований не раз на Руси взрывался общественный котел.
Именно такой подход к делу Николай и не тот, что Второй, а Гоголь собственно и предлагал.
Его "Ревизор" будучи осуществлен на практике свою миссию бы выполнил!
Но его голос оказался гласом вопиющего в пустыне!
Ведь если что-то и предпринималось то гласно, а не тайно как того требуют азиатские российские условия.
Вот его слова из его бессмертных "Мертвых душ"
"Бьет себя по лбу недогадливый проситель и бранит на чем свет стоит новый порядок вещей, преследование взяток и вежливые, облагороженные обращения чиновников. Прежде было знаешь, по крайней мере, что делать: принес правителю дел красную, да и дело в шляпе, а теперь по беленькой, да еще неделю провозишься, пока догадаешься; черт бы побрал бескорыстие и чиновное благородство! Проситель, конечно, прав, но зато теперь нет взяточников: все правители дел честнейшие и благороднейшие люди, секретари только да писаря мошенники".

Вот надо ж было так весь мусор под ковер сметать! И в то же самое время создать именно, то, что и было надо для благополучного существования империи, но совсем для других нужд.
Тайная полиция, потратив четверть своего рьяного рвения на выявление бесчинств местной администрации, смогла бы обеспечить в стране безупречный порядок.
Ведь без явного примера сверху российская чернь не имела бы таких привычек к воровству, пьянству и разгулу.
Причиной этому была власть, а не природные задатки русского человека.
Призыв к бунту в России воспринимался толпой как свободу от всякого закона и морали, и она принималась крушить все и вся.
Но важно было еще направить всю эту злобу в нужное русло, а тут великий классик Лев Толстой оказался очень кстати.
Было принято решение использовать в качестве щита от народного гнева еврейское население империи.
В этом антисемитскому государственному аппарату очень удружил Лев Толстой и не потому что он был таким уж ярым антисемитом, а просто мысль у него такая проглянула в его романе «Война и Мир» уж очень на то удобная.
В те времена им буквально зачитывались, дурея до полного умопомрачения от его великих строк.
Вот то что, по-моему мнению впоследствии стало флагом в руках подстрекателей еврейских погромов.
Лев Толстой "Война и мир".
"-Он изменил своему царю и отечеству, он передался Бонапарту, он один из всех русских осрамил имя русского, и от него погибает Москва, - говорил Растопчин ровным, резким голосом; но вдруг быстро взглянул вниз на Верещагина, продолжавшего стоять в той же покорной позе. Как будто взгляд этот взорвал его, он, подняв руку, закричал почти, обращаясь к народу: - Своим судом расправляйтесь с ним! отдаю его вам! Народ молчал и только все теснее и теснее нажимал друг на друга. Держать друг друга, дышать в этой зараженной духоте, не иметь силы пошевелиться и ждать чего-то неизвестного, непонятного и страшного становилось невыносимо. Люди, стоявшие в передних рядах, видевшие и слышавшие все то, что происходило перед ними, все с испуганно-широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами, напрягая все свои силы, удерживали на своих спинах напор задних. - Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского! - закричал Растопчин. - Руби! Я приказываю! - Услыхав не слова, но гневные звуки голоса Растопчина, толпа застонала и надвинулась, но опять остановилась. - Граф!.. - проговорил среди опять наступившей минутной тишины робкий и вместе театральный голос Верещагина. - Граф, один бог над нами... - сказал Верещагин, подняв голову, и опять налилась кровью толстая жила на его тонкой шее, и краска быстро выступила и сбежала с его лица. Он не договорил того, что хотел сказать. - Руби его! Я приказываю!.. - прокричал Растопчин, вдруг побледнев так же, как Верещагин. - Сабли вон! - крикнул офицер драгунам, сам вынимая саблю. Другая еще сильнейшая волна взмыла по народу, и, добежав до передних рядов, волна эта сдвинула переднии, шатая, поднесла к самым ступеням крыльца. Высокий малый, с окаменелым выражением лица и с остановившейся поднятой рукой, стоял рядом с Верещагиным. - Руби! - прошептал почти офицер драгунам, и один из солдат вдруг с исказившимся злобой лицом ударил Верещагина тупым палашом по голове. "А!" - коротко и удивленно вскрикнул Верещагин, испуганно оглядываясь и как будто не понимая, зачем это было с ним сделано. Такой же стон удивления и ужаса пробежал по толпе. "О господи!" - послышалось чье-то печальное восклицание. Но вслед за восклицанием удивления, вырвавшимся У Верещагина, он жалобно вскрикнул от боли, и этот крик погубил его. Та натянутая до высшей степени преграда человеческого чувства, которая держала еще толпу, прорвалось мгновенно. Преступление было начато, необходимо было довершить его. Жалобный стон упрека был заглушен грозным и гневным ревом толпы. Как последний седьмой вал, разбивающий корабли, взмыла из задних рядов эта последняя неудержимая волна, донеслась до передних, сбила их и поглотила все. Ударивший драгун хотел повторить свой удар. Верещагин с криком ужаса, заслонясь руками, бросился к народу. Высокий малый, на которого он наткнулся, вцепился руками в тонкую шею Верещагина и с диким криком, с ним вместе, упал под ноги навалившегося ревущего народа. Одни били и рвали Верещагина, другие высокого малого. И крики задавленных людей и тех, которые старались спасти высокого малого, только возбуждали ярость толпы. Долго драгуны не могли освободить окровавленного, до полусмерти избитого фабричного. И долго, несмотря на всю горячечную поспешность, с которою толпа старалась довершить раз начатое дело, те люди, которые били, душили и рвали Верещагина, не могли убить его; но толпа давила их со всех сторон, с ними в середине, как одна масса, колыхалась из стороны в сторону и не давала им возможности ни добить, ни бросить его. "Топором-то бей, что ли?.. задавили... Изменщик, Христа продал!.. жив... живущ... по делам вору мука. Запором-то!.. Али жив?" Только когда уже перестала бороться жертва и вскрики ее заменились равномерным протяжным хрипеньем, толпа стала торопливо перемещаться около лежащего, окровавленного трупа. Каждый подходил, взглядывал на то, что было сделано, и с ужасом, упреком и удивлением теснился назад. "О господи, народ-то что зверь, где же живому быть!" - слышалось в толпе. - И малый-то молодой... должно, из купцов, то-то народ!.. сказывают, не тот... как же не тот... О господи... Другого избили, говорят, чуть жив... Эх, народ... Кто греха не боится...- говорили теперь те же люди, с болезненно-жалостным выражением глядя на мертвое тело с посиневшим, измазанным кровью и пылью лицом и с разрубленной длинной тонкой шеей. Полицейский старательный чиновник, найдя неприличн


|

Автор: maugli1972 / Дата добавления: 16.11.2009 22:29 / Просмотров: 1051

Найти все творчество этого автора



Комментарии

Комментариев нет.

Авторизуйтесь, и Вы сможете добавлять комментарии.



© 2004–2019 "Стихи и проза" | Создание сайтов в Донецке — Студия Int.dn.ua | Контактная информация | Наши друзья
Артемовский городской сайт Rambler's Top100 Рейтинг литературных сайтов www.topavtor.com