Сегодня суббота, 16 ноября 2019 г.
Главная | Правила сайта | Добавить произведение | Список авторов | Поиск | О проекте



Категория: Весь список произведений - Проза - Философия

Об российской истории болезни чистых рук

Об российской истории болезни чистых рук

Нет и никогда не было на всем белом свете более страшного зла, чем острое как нож желание осуществить совершенное и неотвратимое как тать абстрактное добро безо всякого знания о том, что именно нужно для счастья данному взрослому человеку или же тем более целому обществу. Изречение мое.

Какие б гадкие мерзости не происходили в этом мире, они всегда будут всецело оправданы, если послужат высшим идеалам, тем что приведут человечество к его светлому завтра.
Мысль, приписываемая мной возвышенным идеалистам. То есть людям, которые если и могли взять лопату и начать ею ковыряться в сырой земле, то только из-под палки созданного ими же горегосударства.

Отдельные части человечества за все то время пока что еще не такого уж и разумом осознанного, цивилизованного бытия неоднократно, порывались с чего-то вдруг сорвавшись с цепи и сбившись в кучу, ни в чем, не разбирая ни путей, ни средств к тому вот так, в одночасье, взять, да изменить весь уклад своего обыденного существования.
Конечно, они стремилось к этому не всецело, но подобные призывы встречались как-то иначе, чем был бы встречен призыв какого-нибудь самокастрата ко всем лицам мужского пола, последовать его бесславному примеру.
Все-таки толпа не так уж податлива, чтобы ей можно было окрутить как угодно и навязать ей всякие непотребные безумства.
Но политические авантюристы ничего подобного не предлагали.
И все же каждый раз речь у них шла о неком кардинальном переустройстве всех нравственных норм, как и общественной морали.
Что является явной кастрацией существующего общества!
Во всяком случае, когда ему свои же обильно пускают кровь все новое и свежее из него только уходит в небытие, а обнажаются белые кости старого и вроде бы как давно изжитого.
Когда возникает новая религия или же ее ответвление у нее обязательно найдутся свои почитатели и хулители, но новообразованное язычество является наихудшим из всех возможных зол.
Черти решили построить рай на земле и именно для этой «благородной цели» и повылазили из адского пекла со сковородками в руках!
Такого в былом вовсе не имелось!
Несмотря на то, что действительно «Нет ничего под солнцем», (по выражению Экклезиаста), но все-таки из этого правила тоже бывают свои исключения, служащие лишь его ярким подтверждением.
В прошлом если что-то подобное и случалось так, то были одни лишь религиозные войны и, несмотря на льющуюся в них кровь, то все-таки был однозначный поворот к свету от всепоглощающей тьмы дикого средневекового невежества, разврата, и порабощения учения Христа сатаной в сутане католического священника.
В средневековом европейском христианстве возродились и преумножились все черты язычества, как известно включавшего в себя человеческие жертвоприношения.
Точно также оно было и во вновь возникшем советском средневековье!
Только жертвы стали скрывать, потому что их стало слишком много, и потому внешнее равнодушие было слишком большой роскошью для новой опричнины…
Ведь и войско могло взбунтоваться, заявив, что Сталин не настоящий вождь мирового пролетариата, а липовый…
Вот как описывает советские события не столь уж и далекой от нашей современности эпохи писатель Марк Алданов в его историческом очерке «Зигетт в дни террора»
«Конечно, более гран-гиньолевскую эпоху, чем 1793—1794 годы, и представить себе трудно. Русская революция уже пролила неизмеримо больше крови, чем французская, но она заменила Плас де ла Конкорд чекистскими подвалами. Во Франции все, или почти все, совершалось публично. Осужденных везли в колесницах на эшафот средь бела дня через весь город, и мы по разным мемуарам знаем, что население скоро к таким процессиям привыкло. Правда, в исключительных случаях, например в дни казни жирондистов, Шарлотты Корде, Дантона, особенно в день казни короля, волнение в Париже было велико. Но обыкновенные расправы ни малейшей сенсации в дни террора не возбуждали. Прохожие с любопытством, конечно, и с жалостью провожали взглядом колесницу — и шли по своим делам. Довольно равнодушно также узнавал обыватель (гадкое слово) из газет о числе осужденных за день людей: пятьдесят человек, семьдесят человек — да, много. Приблизительно так мы теперь по утрам читаем, что при вчерашнем воздушном налете на такой-то неудобопроизносимый город с тире убито двести китайцев и ранено пятьсот. Кофейни на улицах Парижа полны и в часы казней. Даже в дни сентябрьской резни на расстоянии полукилометра от тех мест, где она происходила, люди пили лимонад, ели мороженое. Точно такие же сценки мне пришлось увидеть в Петербурге в октябрьские дни: в части города, несколько отдаленной от места исторических событий, шла самая обыкновенная жизнь, мало отличавшаяся от обычной. Не уверен, что исторические события так уж волновали 25 октября лавочников, приказчиков, извозчиков, кухарок, то есть, в сущности, большинство городского населения».

Население в духовном смысле всегда спит и его можно скрутить в бараний рог, а можно создать людям человеческие условия, но невозможно побудить его к бурной политической деятельности.
Максимум, что можно сделать, так это запрограммировать и зомбировать массы лозунгами для их превращения в армию послушных рабов именно этим современный тоталитаризм и занимается, а не вычищением клоаки прежних козней старой жизни.
А красота возвышенных помыслов оно ведь только тогда имеет цену, когда оно проявляется в делах, а не на словах.
Словами, разрушающими зло можно разрушить и зло и добро, лишь нагромоздив первого еще куда как больше, поскольку для него освободится много места из-за страшного бессилия второго.
Бессилие – это проистекает от слабости перед собственными принципами, они ведь создают заранее во всем определенные штампы общественного поведения, под которые злой и жестокий человек может ловко и хитро подстроиться.
И тогда хорошие, образованные люди окажутся в роли пешек в чьей-то грязной игре.
Но, даже полностью владея ситуацией, современные либералы не смогут продвинуть человечество вперед, потому что они слишком любят чистоту и рады лишь внешним эффектам блага и добра.
А на деле только дикая ощеренная пасть зла наконец-то выведенного на чистую воду может свидетельствовать о том, что оно действительно побеждено и укрощено силами добра и света.
А очерченные ореолом новой судьбы восторженные лица свидетельствуют совсем о чем-то ином, а именно мелком желании отдельных людей оседлать политические и моральные иллюзии восторженной братии бравых утопистов.
Многое из того, что так не по душе современным либералам всего навсего пережитки седой старины, и они исчезнут сами вполне возможно, что и не без насилия, но насилия естественного, а не идеологически направленного.
Вера в Бога как бы он не назывался куда лучше языческой веры в чудо и языческих поисков выгоды через простое соблюдение, каких-либо обрядов.
Свет веры освещает человеку путь, а полунаука о которой писал Достоевский в "Бесах" награждает его скипетром власти над миром, которой он пока совершенно недостоин.
Вот слова Достоевского.
"Никогда еще не было народа без религии, то-есть без понятия о зле и добре. У всякого народа свое собственное понятие о зле и добре и свое собственное зло и добро. Когда начинают у многих народов становиться общими понятия о зле и добре, тогда вымирают народы, и тогда самое различие между злом и добром начинает стираться и исчезать. Никогда разум не в силах был определить зло и добро, или даже отделить зло от добра, хотя приблизительно; напротив, всегда позорно и жалко смешивал; наука же давала разрешения кулачные. В особенности этим отличалась полунаука, самый страшный бич человечества, хуже мора, голода и войны, не известный до нынешнего столетия. Полунаука - это деспот, каких еще не приходило до сих пор никогда. Деспот, имеющий своих жрецов и рабов, деспот, пред которым все преклонилось с любовью и суеверием, до сих пор немыслимым, пред которым трепещет даже сама наука и постыдно потакает ему. Все это ваши собственные слова, Ставрогин, кроме только слов о полунауке; эти мои, потому что я сам только полунаука, а стало быть, особенно ненавижу ее. В ваших же мыслях и даже в самых словах я не изменил ничего, ни единого слова".

Я тоже ничего не меняю в приведенных мною цитатах, хотя иногда можно исказить смысл цитируемого просто вырвав нужный кусок из его контекста.
Ленин так и делал вот что пишет об этом Марк Алданов в его книге «Самоубийство».
«Старик отстал заграницей от русской жизни, и ударился чуть ли не в анархизм, в бланкизм, в бакунизм, во "вспышкопускательство". Приводили цитаты из Маркса.
Он отвечал другими цитатами. Сам, как и прежде, по собственному его выражению, "советовался с Марксом", т. е. его перечитывал. Неподходящих цитат старался не замечать, брал подходящие, - можно было найти любые. Маркс явно советовал устроить вооруженное восстание и вообще с ним во всем соглашался. Но и независимо от этого Ленин всем своим существом чувствовал, что другого такого случая не будет».

А случай ему такой предоставился исключительно из-за того, что слишком много восторженных духом людей жило в России и они еще 70 лет до революции вовсю горланили всякую крамолу о другой более светлой жизни в земном, а не небесном раю победившего старое зло свободолюбивого либерализма.
На самом же деле их делом было разрушение обветшалой культуры ради большей цивилизованности общества, а этот путь ведет только к раздроблению «чучела старого зла» для его незамедлительного перерождения в новое куда более страшное страшилище к тому же лишенное теперь всех тормозов «замшелых и грязных обычаев окаменевших еще с былинных времен».
Все это было объявлено сущим вздором и мусором, и римское царство, которое вообще не ценило отдельных людей, было возрождено, но только хозяином в нем стал самый непотребный плебс.
Возрождение времен прежней античности сопровождалось всеми атрибутами, в том числе и великими архитектурными ансамблями, которые простоят в больших городах бывшего СССР еще не менее 500 лет.
Но поворот к дикости и рабству был ознаменован благороднейшими намерениями по улучшению всеобщего бытия, а значит это внешне ярко выраженное добро, призывало к уничтожению прошлого во всех его формах и проявлениях.
А зачатки истинного светлого начала встречаются повсеместно…
Они есть везде и только черты у них разные, поскольку жизненные условия людей могут быть не сочетаемы с духом "правды" удобной европейцам.
Ислам, первых дней своего существования тоже своего рода либерализм только не европейский.
Арабы захватывали новые территории не только оружием, но и религиозной терпимостью, а также уважением к людям ими покоренным.
Весь сегодняшний вид современного воинствующего ислама – это его перерождение в первобытность ему предшествующую под знаменем героического прошлого.
А в начале своего существования Ислам был светочем с небес переменивший воззрения пустынников и давший им иные моральные ценности.
Всему свое время и новоявленная религия, основанная на обращении к душе и сердцу, человека всегда являлась всенепременным благом, потому что не может быть ничего хуже язычества с его поклонением камню и дереву или науке, которая в вопросах человеческого бытия зачастую занимается ворожбой и гаданием на кофейной гуще.
Но это не от подлого желания кому-то навредить, а просто подлинного опыта у нее пока еще маловато, а с темным российским народом (в глубинке) так и вообще строить светлое завтра было абсолютно немыслимо.
Проникнуть в его душу можно было только стилизацией фольклора и путем создания общественных групп, что помогли бы в отстаивании его интересов перед любой нечистой на руку властью.
А вот все сокрушить, чтобы построить на его месте новое такое не пришло бы в голову никому из прежних властителей дум.
Они хотели породить будущее, а не возродить далекое прошлое как этого хотели господа комиссары.
Их недалекий ум дружил с логикой еще несколько хуже, чем у их предшественников инквизиторов.
Мракобесье прежних религий было следствием попытки остановить движение духовного прогресса, но повернуть его совсем вспять никто кроме самых крайних экстремистов не пытался.
Появление новых религий в прошлом означало иную лучшую будущность для последующих поколений и не в заявленном на то смысле, а в самом реальном его естестве.
Именно так оно и было - это являлось резким поворотом к свету высших истин и касалось как христианства, так и ислама в абсолютном и подлинно едином на то смысле.
До появления Магомета арабы никак не были хоть сколько-нибудь более цивилизованными!
Что, однако, является следствием тяжелой жизни в безводной аравийской пустыне, где без жестокости их предки просто бы померли и прежде всего от перенаселения.
Их ненависть к женщине с ее детородной маткой и многоженство объясняются внешними условиями, большой детской смертностью и опасностью перенаселения.
Арабы - это очень достойные люди и не надо приобщать весь ислам к выходкам отдельных негодяев.
Можно сказать, что арабы просто переживают в сегодняшнем нашем мире европейские средние века.
В то время как Россия в 20 столетии прошла через ту же самую эпоху революций, убийств королей и королев, что и Западная Европа в 17-18 столетии.
Просто наличие новых технологий удесятерили тяжесть ее участи, и это весьма и весьма прискорбный факт.
Но речь идет об общем развитии цивилизации, а не о разных судьбах для тех или иных народов.
Потому что даже если разговор у нынешних историков, как правило, и ведется об каких-то отдельных государствах, но так или иначе с точки зрения историка будущего, как я в том глубоко убежден вся наша нынешняя локальность, окажется одним лишь совершенно условным явлением.
В полнейшем соответствии тому, как и мы, нынче не так уж и делим большие народы на мелкие племена, из которых они некогда состояли, в поседевшей как лунь от глубины веков, стародавней древности.
Но именно как раз таки, ради того чтобы обратить народы шестой части суши в повальную зимнюю спячку, (в плане развития их творческой мысли) в условиях тоталитарной диктатуры пролетариата, и было столь необходимо разделить общество на какие-то там классы, социальные слои.
Таким вот образом, творческие люди в СССР и оказались лишены возможности обдумывания сколь же важных и насущных этических аспектов бытия.
Причем различные до того часто не имевшие к друг другу совершенно никаких претензий прослойки общества были зачем-то вдруг наделены якобы их вечным и бесконечным противостоянием.
Рабочему была нужна нормальная зарплата и короткий рабочий день, а политика его всегда интересовала не как кота сметану, а как собаку блохи.
Когда по какой-либо причине его сильно прижимало к ногтю - это начинало у него дико чесаться, а в целом он был к ней абсолютно равнодушен.
Так сказать, непрерывная и нескончаемая неравная битва пролетариев за их некое эфемерное более достойное существование его просто не могла бы заинтересовать.
А для коммунистов именно эта неравная битва за их личные (читай шкурные) интересы и была важнее всех других войн.
И своя отчизна была для них не пропахшей клопами крепостничества родиной, а всего лишь местом, где живут и правят бал одни угнетатели рабочего люда, а в иных заморских странах, значит, живут другие и делят между собой владения, а народам от этого только вред, увечья и смерть.
Вот поэтому, сама жизнь, мол, того во всем требует, дабы этих вурдалаков рабоче-крестьянской крови свести на нет и зажить себе долго и счастливо.
Потому что вся беда в них – подлых злодеях, а не в недостатках всех людей в целом.
И исходя из вышеизложенного, самым прагматичным, а значит и на все времена окончательным решением данной проблемы, было бы навсегда лишить нахапанных у народа благ тех, кто их себе присвоил паразитическим, примитивным путем.
Господ аристократов и помещиков, тех кто, говоря языком большевиков, высасывал все соки из трудового народа, который создавал материальные ценности и всевозможные предметы культуры своим, а не чужим потом и кровью.
Но подобные взгляды должны были прийти откуда-то сверху и не из далекой страны.
Лев Толстой написал великую книгу "Анна Каренина" и через пятьсот лет ее будут читать с превеликим удовольствием, а также и через пару тысяч лет найдутся любители древней литературы.
Но вот беда между великих строк затесалась отчаянная дурь, от которой чуть весь мир трещинами не пошел.
Мне кажется, что победи коммунизм во всем мире и Льва Толстого, читать бы дозволялось далеко уже не всем, а может быть большевики еще и поручили своим борзописцам подправить его, в нужном для них духе.
Сила слов Льва Толстого просто необъятно огромна и он сам, наверное, ни сном ни духом не ведал, к чему приведут его рассуждения о правах барина на его имущество.
Вот его слова.
"- Нисколько, - Левин слышал, что Облонский улыбался, говоря это, - я просто не считаю его более бесчестным, чем кого бы то ни было из богатых купцов и дворян. И те и эти нажили одинаково трудом и умом.
- Да, но каким трудом? Разве это труд, чтобы добыть концессию и перепродать?
- Разумеется, труд. Труд в том смысле, что если бы не было его или других ему подобных, то и дорог бы не было.
- Но труд не такой, как труд мужика или ученого.
- Положим, но труд в том смысле, что деятельность его дает результат - дорогу. Но ведь ты находишь, что дороги бесполезны.
- Нет, это другой вопрос; я готов признать, что они полезны. Но всякое приобретение, не соответственное положенному труду, нечестно.
- Да кто ж определит соответствие?
- Приобретение нечестным путем, хитростью, - сказал Левин, чувствуя, что он не умеет ясно определить черту между честным и бесчестным, - так, как приобретение банкирских контор, - продолжал он. - Это зло, приобретение громадных состояний без труда, как это было при откупах, только переменило форму. Le roi est mort, vive le roi! Только что успели уничтожить откупа, как явились железные дороги, банки: тоже нажива без труда.
- Да, это все, может быть, верно и остроумно... Лежать, Крак! - крикнул Степан Аркадьич на чесавшуюся и ворочавшую все сено собаку, очевидно уверенный в справедливости своей темы и потому спокойно и неторопливо. - Но ты не определил черты между честным и бесчестным трудом. То, что я получаю жалованья больше, чем мой столоначальник, хотя он лучше меня знает дело, - это бесчестно?
- Я не знаю.
- Ну, так я тебе скажу: то, что ты получаешь за свой труд в хозяйстве лишних, положим, пять тысяч, а наш хозяин мужик, как бы он ни трудился, не получит больше пятидесяти рублей, точно так же бесчестно, как то, что я получаю больше столоначальника и что Мальтус получает больше дорожного мастера. Напротив, я вижу какое-то враждебное, ни на чем не основанное отношение общества к этим людям, и мне кажется, что тут зависть...
- Нет, это несправедливо, - сказал Веселовский, - зависти не может быть, а что-то есть нечистое в этом деле.
- Нет, позволь, - продолжал Левин. - Ты говоришь, что несправедливо, что я получу пять тысяч, а мужик пятьдесят рублей: это правда.
Это несправедливо, и я чувствую это, но...
- Оно в самом деле. За что мы едим, пьем, охотимся, ничего не делаем, а он вечно, вечно в труде? - сказал Васенька Весловский, очевидно в первый раз в жизни ясно подумав об этом и потому вполне искренно.
- Да, ты чувствуешь, но ты не отдаешь ему своего именья, - сказал Степан Аркадьич, как будто нарочно задиравший Левина.
В последнее время между двумя свояками установилось как бы тайное враждебное отношение: как будто с тех пор, как они были женаты на сестрах, между ними возникло соперничество в том, кто лучше устроил свою жизнь, и теперь эта враждебность выражалась в начавшем принимать личный оттенок разговоре.
- Я не отдаю потому, что никто этого от меня не требует, и если бы я хотел, то мне нельзя отдать, - отвечал Левин, - и некому.
- Отдай этому мужику; он не откажется.
- Да, но как же я отдам ему? Поеду с ним и совершу купчую?
- Я не знаю; но если ты убежден, что ты не имеешь права...
- Я вовсе не убежден. Я, напротив, чувствую, что не имею права отдать, что у меня есть обязанности и к земле и к семье.
- Нет, позволь; но если ты считаешь, что это неравенство несправедливо, то почему же ты не действуешь так.
- Я и действую, только отрицательно, в том смысле, что я не буду стараться увеличить ту разницу положения, которая
существует между мною и им.
- Нет, уж извини меня; это парадокс.
- Да, это что-то софистическое объяснение, - подтвердил Весловский. - А! хозяин, - сказал он мужику, который, скрипя воротами, входил в сарай. - Что, не спишь еще?
- Нет, какой сон! Я думал, господа наши спят, да слышу гуторят. Мне крюк взять тута. Не укусит она? - прибавил он,
осторожно ступая босыми ногами.
- А ты где же спать будешь?
- Мы в ночное.
- Ах, какая ночь! - сказал Весловский, глядя на видневшиеся при слабом свете зари в большой раме отворенных теперь ворот край избы и отпряженных катков. - Да слушайте, это женские голоса поют и, право, недурно. Это кто поет, хозяин?
- А это дворовые девки, тут рядом.
- Пойдемте, погуляем! Ведь не заснем. Облонский, пойдем!
- Как бы это и лежать и пойти, - потягиваясь, отвечал Облонский. - Лежать отлично.
- Ну, я один пойду, - живо вставая и обуваясь, сказал Весловский. - До свиданья, господа. Если весело, я вас позову. Вы меня дичью угощали, и я вас не забуду.
- Не правда ли, славный малый? - сказал Облонский, когда Весловский ушел и мужик за ним затворил ворота.
- Да, славный, - ответил Левин, продолжая думать о предмете только что бывшего разговора. Ему казалось, что он, насколько умел, ясно высказал свои мысли и чувства, а между тем оба они, люди неглупые и искренние, в один голос сказали, что он утешается софизмами. Это смущало его.
- Так так-то, мой друг. Надо одно из двух: или признавать, что настоящее устройство общества справедливо, и тогда отстаивать свои права; или признаваться, что пользуешься несправедливыми преимуществами, как я и делаю, и пользоваться ими с удовольствием.
- Нет, если бы это было несправедливо, ты бы не мог пользоваться этими благами с удовольствием, по крайней мере я не мог бы. Мне, главное, надо чувствовать, что я не виноват.
- А что, в самом деле, не пойти ли? - сказал Степан Аркадьич, очевидно устав от напряжения мысли. - Ведь не заснем. Право, пойдем!
Левин не отвечал. Сказанное ими в разговоре слово о том, что он действует справедливо только в отрицательном смысле, занимало его.
"Неужели только отрицательно можно быть справедливым?" - спрашивал он себя".

Вот какой же все-таки Лев Толстой был недалекий человек!
Он был велик в своем умении нарисовать жизнь, но личные взгляды его как человека ей живущего были взглядами очень ограниченного и недалекого офицера отошедшего на покой после тяжелой и однообразной службы в конец ему опротивевшей.
И вот этот человек становиться властителем дум и его слова либерально настроенная интеллигенция до сих пор воспринимает как глас Бога снизошедшего до нас сирых и обиженных судьбой жить на самом краю Европы.
Вот, что пишет об этом Марк Алданов в его книге «Самоубийство» об одном человеке, но на деле их были миллионы.
«Говорил жене, что начал читать Толстого двенадцати лет отроду: "Покойная мама подарила, когда я болел корью. Двенадцати лет начал и, когда буду умирать, пожалуйста, принеси мне на "одр" то же самое". За этой книгой он часто засыпал; мысли его приятно смешивались. "Как хорошо, что существует в мире хоть что-то абсолютно прекрасное, абсолютно совершенное!"... Но в этот вечер он заснуть не мог».

А если взять да и задуматься за что же его от церкви, то отлучили?
Человек он был вроде бы религиозный и праведник, а его отлучили и анафему ему объявили… Может было за что?
Ведь если взглянуть критически на его слова, то получается полнейшая чушь и призыв к утопической анархии.
Ну не может ни быть хозяина и тот, кто главный должен с этого иметь как можно больше удовольствия. А если Льву Толстому и вправду хотелось поднять уровень сознательности у незнакомого с никакой грамотой народа, то на это и века было мало, а уж куда тем более до таких свершений какой-то затертой до дыр засаленной кепке - наивной веры в светлое будущее.
Потому что для того, чтобы оно наступило нужно просветление почти во всех головах, а если мозги угнетателей увидят белый свет, то на их место тут же усядутся их убийцы.
Между тем для всякого монстра уже попробовавшего человеческой крови нет лучшего занятия, чем планомерного ее истечения, полноводной рекой смерти всей прежней недостойной всякого продолжения жизни, а это означает физическое истребление миллионов, по принципу, они не наши, а значит их удел в выгребной яме истории.
Но не всем дано это понять даже в ретроспективе уже давно пережитых ужасных времен.
Их ведь можно объявить ошибкой, ложной не оправдавшей себя концепцией, сгладить все острые углы. Заодно также можно и объявить о том, что размеры зверств были сильно преувеличены ради красного словца и тем самым всю грязь смести под ковер и вновь мечтать о свержении новых, возродившихся тиранов.
А вот Марк Алданов в его книге «Бегство» предрекает будущее обезглавленного государства, потому что Россия и вправду была обезглавлена и на месте головы во все времена большевистского правления восседала царствующая династия «ухмыляющихся задов».
Победа октября была их победой над всем, чтобы было выше!
Марк Алданов «Бегство».
«– …Возьмите учебник истории, – говорил холодно Браун, – лучше всего не многотомный труд, а именно учебник, где рассуждения глупее и короче, а факты собраны теснее и обнаженнее. Вы увидите, что история человечества на три четверти есть история зверства, тупости и хамства. В этом смысле большевики пока показали не слишком много нового… Может быть, впрочем, еще покажут: они люди способные. Но вот что: в прежние времена хамство почти всегда чем либо выкупалось. На крепостном праве создались Пушкины и Толстые. Теперь мы вступили в полосу хамства чистого, откровенного и ничем не прикрашенного. Навоз перестал быть удобрением, он стал самоцелью. Большевики, быть может, потонут в крови, но, по их духовному стилю, им следовало бы захлебнуться грязью. Не дьявол, а мелкий бес, бесенок шулер, царит над их историческим делом, и хуже всего то, что даже враги их этого не видят».


И ведь только в последнем неправ - Алданов не видят и не желают замечать это совершенно разные вещи.
Проникнутость духом высших интересов просвещенного мира заставляет отречься от реалистического восприятия бытия и уйти в мир светлых снов…
Поскольку главное для всеобщего счастья это выпустить кишки всем кто ест чужой хлеб, а не укоротить руки, а можно иногда и голову, но лишь по приговору суда всяким завзятым взяточникам и казнокрадам.
Взялось это из воззрений вожаков, а у любой части общества, они есть… ой превелико извиняюсь признанные всеми авторитеты…
И вот страна, понимаешь ли, задыхается от воровства и взяточничества вот уж точно нетрудовые доходы, а великий писатель Лев Толстой помещиков в разряд захребетников записал.
Но их одних мало, а врагов надо много для того чтобы рабы немы стали вот откуда затем столько кулаков и развелось.
Мол, эти уроды живут в роскоши, а простой народ от них бедствует!
Как будто при СССР бездельников ничего не делающих, а жрущих от пуза меньше стало?
Да нет их стало только куда больше!
Вот только право свое они неправым образом заработали, и им следовало охранять себя от возможности возврата старых времен, а также сваливать все имеющиеся экономические трудности на мнимых врагов.
Так и народ разобщаешь и в узде его держишь, а старым господам сие было вовсе непотребно.
Они обирали народ до нитки? Бессовестно эксплуатировали рабочий класс?
А что же при советах что-то изменилось? Только лишь куда хуже стало и главное зло заключалось в том, что шило на мыло, поменяв, угробили лучшую часть народа в братоубийственной войне.
Об этом хорошо высказался Иван Ефремов в его великой книге «Час Быка» отобразить это менее теоретическим образом ему помешала боязнь вездесущей цензуры, которая сделала явные выводы из опыта прошлого и вернулась ко временам Николая Первого.
«Так и вы, если не обеспечите людям большего достоинства, знания и здоровья, то переведете их из одного вида инферно в другой, скорее худший, так как любое изменение структуры потребует дополнительных сил».

Так оно и было в России охваченной анархией во имя светлого царства истины, которое никогда не настанет после таких вот титанических усилий.
И совершенно неважно кто там был за кого, а важно лишь то, что лучшие люди по лавкам не отсиживались и за печкой не прятались, а смело шли в бой за свои убеждения.
А все для чего, чтобы эксплуататоров не было?
Но ведь во всяком деле без помощников не обойтись, и даже если это только один подмастерье его тоже, получается, угнетает хозяин мастерской.
И раз у нас революция всех угнетателей надо бы извести, чтобы не смели командовать и себе львиную долю дохода оставлять.
И для того чтобы их без всякого на то разбора вконец изничтожить нужен был вождь, что укажет, кого именно надо рвать на мелкие куски, и кому затем отдавать все награбленное в течение всех прошлых веков.
Можно подумать, что, будучи целиком перераспределено и растащено богатство сможет сделать народ хоть чуточку счастливее?
Конечно же, нет!
А тот, кто всем этим процессом заведовать будет, от шального счастья всего нахапанного второпях еще каким злым баем станет гораздо хуже, чем были те прежние.
Он же понимает, что если истинные хозяева всего этого барахла его к стенке припрут, то они не просто его как большевика расстреляют, а впрямь разорвут на куски - благо анархия им это позволит.
Так что комиссарам терять было нечего, и они не перед чем не останавливались, спасая не идею, а прежде всего свою шкуру - буквально любыми путями и средствами.
Может правда поначалу среди них и хватало честных дураков мечтавших о всеобщем благе, но это все равно была не более чем фикция, поскольку сама их идея есть дичайшая чушь.
Человек ведь не существует в некой нехорошей сказке, околдованный злыми чарами которую кто-то уж очень так захотел сделать некой прекрасной и доброй былью.
А живем мы все в еще довольно-таки примитивном мире всеобщего стяжательства и славы денежных поощрений.
Приучить людей жить как-то иначе, совсем по-иному, возможно лишь избавив их от всех нужд и забот современного мира.
Да и залечив раны, нанесенные их самолюбию, в течение всей их нелегкой жизни в их не проклятом, а самом, что ни на есть обыденном прошлом.
Была ли у марксистов такая волшебная палочка, при помощи которой можно было бы легче легкого - все это вот так на раз осуществить?
А ведь легкомысленные, необдуманные решения всегда чреваты тяжелыми последствиями, когда на их пути встают непроходимые пороги жизненных неурядиц.
Все взять и поделить – эта мысль прочно пустила корни в мозгах людей любящих, чтобы все на этом свете было легко и просто, потому, что так оно, видите ли, будет куда разумнее и воистину справедливее.
А как раз таки люмпены сами-то по себе, ни на что кроме как на звериное рычание не способны.
Они могут лишь позаимствовать чужие обтекаемые мысли, потому что своих у них почти что нет, а те, что есть, касаются лишь межличностного уровня отношений, а никак не глобального общественного переустройства.
Отобрать всю землю у помещиков, а затем поделить ее поровну между крестьянами собирались люди далеко не всегда в действительности сведущие, где вершок, а где корешок.
Тургенев, написавший в "Записках Охотника" истинную правду об отрыве российских вельмож от всяких земных реалий еще, наверное, ни сном ни духом вовсе не ведал, что интеллигенция поступит почти что в точности также, и тогда на базе полного отрыва города от деревни и возникнет советская "Садом и Гоморра".
Потому что их как бы заранее запланировали те, кто себе дорогу в жизни прокладывал, сея вокруг себя семена будущего, а не сегодняшнего разума.
Вот слова Тургенева, хотя я знаю, что вся их абсурдность до кого-то все-таки так и не дойдет.
"Впрочем, в деле хозяйничества никто у нас еще не перещеголял одного петербургского важного чиновника, который, усмотрев из донесений своего приказчика, что овины у него в имении часто подвергаются пожарам, отчего много хлеба пропадает, - отдал строжайший приказ: вперед до тех пор не сажать снопов в овин, пока огонь совершенно не погаснет".

Вот так мыслят люди вообще не понимающие, где что и как растет, а между тем желавшие где-то чего-то полностью переиначить, без всякого на то ведома, что такое вообще сельское хозяйство.
Оно вроде, как и вправду, было бы честнее, да только вот всеобщая справедливость вообще не имеет к элементарной логике жизни абсолютно никакого отношения!
А главное, что все попытки ее навязать однозначно заканчивались одним лишь крахом.
Потому что причина общественных связей залегает куда глубже, чем можно срыть, подкопавшись под чей-то поросший водорослями коррупции трон.
При этом добрые и сердечные взаимоотношения между теми, кто приводит в действие общественный механизм, никак не помогут сохранить его довольно хрупкое внутреннее устройство, во время ужасного все низвергающего оземь урагана в родных им пенатах.
Да и с "пассажирами общественного судна" тоже надо было иметь хоть какой-то, но вполне нормальный и естественный контакт.
Они же пусть и совершенно необразованные, однако, в своем абсолютном большинстве более чем достойные люди и над их проблемами тоже нужно, призадумываться, пусть и иногда, но самым что ни на есть конкретнейшим образом.
Но только за этим ни к чему ходить в народ! Интеллигенции надо в первую очередь научиться отстаивать его интересы перед властью, а это хотя и пачкает, но в целом общество оздоровляет.
А дружить с народом означает с ним здороваться и не задирать перед ним носа, а все остальное всего лишь в одном личностном плане, а не в большом и общественном.
Причем не в неком глобальном смысле по отношению ко всем сразу, а в самом, что ни на есть житейском.
Вот как об этом написал отличный прозаик Сергей Алексеев в его романе «Возвращение Каина (сердцевина)».
"— Нельзя трудового человека вводить в заблуждение, что ты такой же, как он. Нельзя одеваться из одного магазина, ездить с ним в одном автобусе, на одной марке машины. Надо, чтобы он стремился достичь всего, что есть у тебя. А чтобы управлять им, следует изредка, по великим праздникам, спускаться к нему, разрешать поздороваться за руку, мгновенно разрешить любую его жалобу или просьбу. Это большая наука, отец"!

Но как же это могут осознать те, кто, либо хочет, чтобы народ был сознательным, а не темным и забитым, либо считает его тупым скотом вообще собственно, неспособным на какие либо логические рассуждения, и потому нуждающегося в кнуте, как в прянике, дабы он обрел более достойный человеческий вид.
Для того чтобы вывести его к свету из тьмы глубокого невежества идеи ничем не помогут. Тут может помочь одно лишь их воплощение в политическом переустройстве страны, а это не та кухня, на которой должны толпиться, и галдеть тупые горлопаны. Это место должно быть предназначено для действительно талантливых кулинаров, хорошо умеющих готовить изысканные блюда и не из человечины, напополам со сдобными булками без всякого изюма.
Нельзя ожидать, что котлетки, сделанные из старых господ, породят новых граждан знающих, что они люди, а не ишаки тянущие воз с сидящими на нем разжиревшими баями.
Потому что народ - это не масса примитивных индивидуальностей, а скорее конгломерат неразвитых личностей, делающих их серой толпой, но никак не стадом тупых баранов.
Никуда все вместе они не пойдут, потому что у каждого своя собственная дорога.
Но для тех, кто смотрит на них исключительно сверху вниз, они кажутся именно таким стадом, которое надо вывести на верную дорогу.
А на самом-то деле речь идет всего лишь о продолжении отношения к народу как к скоту только в новом более просвещенном виде.
Ранее им пользовались для земных благ, а теперь значит, решили на нем в рай галопом на всем скаку влететь.
Использовать, кого бы то ни было в своих целях в качестве средства, а не сознательного участника событий всегда подлое свинство, хотя, конечно, как и из всякого правила тут бывают редкие исключения.
Но народ просвещать плоскими, как блин идеями было занятием грязным и никчемным.
Это было продолжением старого варварства объяснения рабства в его новой интерпретации.
То есть все осталось, как было - еще помнится Есенин, в его поэме Пугачев вопрошал, что «для помещика мужик все равно, что овца, что курица».
Ну, так, для ученых оно может было несколько иначе, но суть та же.
Они же придают всему некий особый смысл, и для них простой человек - это скажем так, не учитываемая как-либо отдельно единица большого социального эксперимента по преобразованию общества в некое более возвышенное и элитарное естество обогащенное культурой - духовной квинтэссенции.
А все потому, что таково было привитое с детства высшим слоям общества воспитание.
Народ сам по себе, а его властители их слуги чиновники, и их властители дум тоже сами по себе без всякого искреннего контакта.
Отсюда полное пренебрежение к его нуждам со стороны одних и безумное по своей кроткой, но безграничной глупости желание других извести старый мир со всем его злом и коварством.
Не те не другие, ни к какой хоть сколько-нибудь стоящей пользе для их скованного всеми возможными наследственными заболеваниями общества отношения вовсе не имели.
Ломоносов многое сделал, но он был один, а его вышедшие из народа сподвижники сами потом стали такими же, как и все прочие изысканных манер чванливыми сановниками высших знаний обо всем, что народу и вовсе неведомо.
А кроме того некому было заступиться в разумной манере за рабочий люд!
Заводское оборудование крушить, как это задумал отобразить, в своем романе «Молох» писатель Куприн это же занятие для идиота!
Позже по настоянию издателя он отказался от этой опасной темы, но это, то чем жило и дышало в своем абсолютном большинстве все образованное и интеллигентное общество.
Марк Алданов в его историческом романе «Истоки» не раз на это указывает и ему можно верить он был честным человеком и лгал только в мелочах и иногда лишь несколько приукрашивал действительность.
Вот, например, в этой его книге он совершенно верно указывает на отстраненность интеллигенции от дел народа.
«Что я, профессор Муравьев, могу сделать для ускорения дела конституции? Я не пойду со студентами устраивать демонстрацию на площади! И не только потому не пойду, что они почти дети, и что они хотят не совсем того же, что я, и даже совсем не того. У меня, как я и сказал Лизе, есть свое дело в жизни. Я полезнее обществу, России, народу, занимаясь только этим», – сказал Павел Васильевич тоже в десятый, если не в сотый, раз».

Получается, что если не было какой либо личной причины скажем безнадежной любви люди действительно способные изменить жизнь народа к лучшему самоустранялись от подобных дел объясняя это своей научной плодотворной деятельностью, которая между тем без ее привязки к действительности может причинить колоссальный вред.
Всякое гуманное средство или любое техническое новшество можно использовать против человека, если оно окажется не в тех руках, и поэтому люди образованные должны ярко участвовать в политике - это просто не должно быть у них повседневным занятием.
И если бы было так, чтобы именно инженеры забастовки организовывали. Вот тогда рабочие их бы на руках носили, да и их речи о своих правах охотно бы выслушивали.
Но те отдельные реплики, что эхом доносились до их слуха, только подтачивали в них самодисциплину и нечего более.
А высоколобые инженеры, когда их интересы в реальном плане могли быть задеты из-за любой пусть и в самой малой степени поддержки народа делали ноги от всего что грозило им будущими всенепременными неприятностями в их личной карьере.
Это ведь не об общем благе чего-то за сытым обедом бурчать, когда, понимаешь ли, головной мозг переполняется думами о насущной необходимости светлых перемен.
Как только дело переходило в личностный характер, то тут срабатывала реакция спинного мозга.
Зато как же они промеж собой куражились, по поводу, убийств царских чиновников у нихъ аж сердце радовалось, когда звучали все эти взрывы!
А на работе молчок, а то еще вдруг Николай Петрович выгонит и плохую рекомендацию напишет, а как же потом с ней к другому фабриканту на службу устраиваться?
А вот и конкретный пример:
Куприн «Молох».
- «Кормилец... родной... рассмотри ты нас... Никак не можно терпеть... Отошшали!.. Помираем... с ребятами помираем... От холода, можно сказать, прямо дохнем!
- Что же вам нужно? От чего вы помираете? - крикнул опять Квашнин. - Да не орите все разом! Вот ты, молодка, рассказывай, - ткнул он пальцем в рослую и, несмотря на бледность усталого лица, красивую калужскую бабу. - Остальные молчи!
Большинство замолкло, только продолжало всхлипывать и слегка подвывать, утирая глаза и носы грязными подолами...
Все-таки зараз говорило не менее двадцати баб.
- Помираем от холоду, кормилец... Уж ты сделай милость, обдумай нас как-нибудь... Никакой нам возможности нету больше... Загнали нас на зиму в бараки, а в них нешто можно жить-то? Одна только слава, что бараки, а то как есть из лучины выстроены... И теперь-то по ночам невтерпеж от холоду... зуб на зуб не попадает... А зимой что будем делать? Ты хоть наших робяток-то пожалей, пособи, голубчик, хоть печи-то прикажи поставить... Пишшу варить негде... На дворе пишшу варим... Мужики наши цельный день на работе... Иззябши... намокши... Придут домой - обсушиться негде.
Квашнин попал в засаду. В какую сторону он ни оборачивался, везде ему путь преграждали валявшиеся на земле и стоявшие на коленях бабы. Когда он пробовал протиснуться между ними, они ловили его за ноги и за полы длинного серого пальто. Видя свое бессилие, Квашнин движением руки подозвал к себе Шелковникова, и, когда тот пробрался сквозь тесную толпу баб, Василий Терентьевич спросил его по-французски, с гневным выражением в голосе:
- Вы слышали? Что все это значит?
Шелковников беспомощно развел руками и забормотал:
- Я писал в правление, докладывал... Очень ограниченное число рабочих рук... летнее время... косовица, высокие цены... правление не разрешило... ничего не поделаешь...
- Когда же вы начнете перестраивать рабочие бараки? - строго спросил Квашнин.
- Положительно неизвестно... Пусть потерпят как-нибудь... Нам раньше надо торопиться с помещениями для служащих.
- Черт знает что за безобразия творятся под вашим руководством, проворчал Квашнин. И, обернувшись опять к бабам, он сказал громко: - Слушай, бабы! С завтрашнего дня вам будут строить печи и покроют ваши бараки тесом. Слышали?
- Слышали, родной... Спасибо тебе... Как не слышать, - раздались обрадованные голоса. - Так-то лучше небось, когда сам начальник приказал... спасибо тебе... ты уж нам, соколик, позволь и щепки собирать с постройки.
- Хорошо, хорошо, и щепки позволяю собирать.
- А то поставили везде черкесов [*], чуть придешь за щепками, а он так сейчас нагайкой и норовит полоснуть...

[*] - В южном крае на заводах из экономии сторожами охотнее всего нанимают черкесов, отличающихся верностью и внушающих страх населению. (Прим. автора.)

- Ладно, ладно... Приходите смело за щепками, никто вас не тронет, успокаивал их Квашнин. - А теперь, бабье, марш по домам, щи варить! Да смотрите у меня, живо! - крикнул он подбодряющим, молодцеватым голосом. - Вы распорядитесь, - сказал он вполголоса Шелковникову, - чтобы завтра сложили около бараков воза два кирпича... Это их надолго утешит. Пусть любуются.
Бабы расходились совсем осчастливленные.
- Ты смотри, коли нам печей не поставят, так мы анжинеров позовем, чтобы нас греть приходили, - крикнула та самая калужская баба, которой Квашнин приказал говорить за всех.
- А то как же, - отозвалась бойко другая, - пусть нас тогда сам генерал греет. Ишь какой толстой да гладкой... С ним теплей будет, чем на печке.
Этот неожиданный эпизод, окончившийся так благополучно, сразу развеселил всех. Даже Квашнин, хмурившийся сначала на директора, рассмеялся после приглашения баб отогревать их и примирительно взял Шелковникова под локоть.
- Видите ли, дорогой мой, - говорил он директору, тяжело подымаясь вместе с ним на ступеньки станции, - нужно уметь объясняться с этим народом. Вы можете обещать им все что угодно - алюминиевые жилища, восьмичасовой рабочий день и бифштексы на завтрак, - но делайте это очень уверенно. Клянусь вам: я в четверть часа потушу одними обещаниями самую бурную народную сцену...»

Вера в обещания осталась, а вера в прежних хозяев нет!
Вот из-за таких как Квашнин, которые в своем абсолютном большинстве вовремя успели слинять заграницу многие честные хозяева свою голову и поклали.
А ведь не в них одних было дело, интеллигенция должна была не землю делить между крестьянами, а рабочим помогать их права отстаивать самым мирным европейским способом.
Но об этом заботиться и сохранять свои душу в возвышенном парении чистой духовности никак не выходит, потому что грязное это дело и неблагодарное, много маяты, а любовь рабочего класса от этого все равно так сразу не возникнет.
Потому как она только тогда себя полностью проявит, когда рамки между учеными и рабочими просто сотрутся, а это произойдет только лет через пятьсот или тысячу в полной зависимости от успеха технического прогресса.
Да и то сохранится разница между теми, кто обслуживает механизмы, и кто их создает, может быть только разве что несколько меньшая, чем сегодня.
Однако для того чтобы максимально решить проблему сближения между интеллигенцией и народом, надо не ходить в него, а подтягивать достойных его представителей до своего уровня и в этом и может быть заключен максимальный успех большего сближения между разными частями общества.
Технический прогресс неисчерпаем, но закостеневшая в своих твердых убеждениях группа может пойти совсем не в ту сторону и вот потому приток свежей крови человечеству нужен, как чистый воздух для дыхания.
При этом надо бы понять и уяснить заодно и то, что личный пример одного члена семьи может послужить первой ласточкой, а за ним потянуться другие и тем самым поток новых людей и новых мыслей еще резче усилиться, что, кстати, в обязательном виде приведет к усилению демократии из-за большей близости народа к интеллектуалам, но соприкосновение это будет естественным и простым.
Да, и вообще наилучшая прививка от любых социальных потрясений – это единство народа, когда никто никого не презирает только за то, что он сам, видите ли, более развит и лучше воспитан.
Кроме того - это так ведь важно для всякого интеллигента время от времени приглядываться все ли вокруг в порядке, в видимом его глазу быту.
Способность интеллигентного человека грубо зайти в кабинет какого-нибудь зажравшегося от взяток чиновника и стукнуть кулаком по столу, сказав, «хватит тебе скотина из людей кровь пить» не сделает его грязнее, а наоборот чище и нравственнее.
Именно горечь бессилия и делает людей подлыми союзниками сатаны.
А обитать в микрокосме пряных как пыльца райского сада идеалов вещь недостойная настоящей высокой духовности.
Поскольку все мы плывем в одном житейском море, и никому не дано жить в своем закрытом, чистом мире радужных, литературных грез.
И эта глубочайшая бездна может стать солоноватой не от одной лишь соли людского пота и слез, но и от бесчисленных смертей!
Потому как судно российской государственности было утоплено чертями в глубоком омуте битком набитом лучшими представителями всех слоев общества.
СССР стал государством утопленников, те, что выжили в этом безбрежном океане, безвинно пролитой крови, стали тверже стали, в своем безразличии к чужой боли и страданиям.
Я не имею в виду всех и каждого, а общество в целом.
Но где же была интеллигенция, когда все это происходило прямо у нее на глазах?
Отчасти быстро отчалила заграницу, а ряды тех, что остались несколько поредели и прежде всего - это касаемо тех ее представителей, которым было не все равно, что именно происходило в их малоцивилизованной стране.
Тех, что сразу вставали поперек тут же шлепали на месте, а тех, что потом начинали с чего-то вдруг кипишиться и возбухать, успокаивали, тыча маузером прямо в физиономию.
Но при этом ясно одно - выступи российская интеллигенция почти единым фронтом, а также оказав новому режиму посильное, пусть даже самое пассивное сопротивление и очень многие беды Россию бы миновали.
Она была б тогда сегодня на совсем другом уровне, в плане культуры и быта.
Конечно, надо учитывать хитрость большевиков и наивность забитого народа, но это не более чем фактор создающий волну, но ничуть не оправдывающий тех, кто вовремя не построил высокого волнореза.
И как раз таки не только Лев Толстой, но и другие великие гении 19 столетия, ко всему прочему еще и «гнали волну» подкапываясь под окружающую их пасторальную действительность своими грандиозными произведениями. Лев Толстой романом "Анна Каренина, а Чехов его повестями и пьесами, такими, к примеру, как "Моя жизнь" и "Три сестры", «Вишневый сад».
Эти произведения искусства содержали в себе подрывные идеи, сокрушающие устоявшиеся моральные принципы непонятного и неприятного им азиатского быта. Они также подрывали основы патриархального русского общества, привив ему чистоплюйство, ханжество и цинизм, свойственные всем морализирующим фарисеям, неспособным к простым логическим обоснованиям своих досужих разглагольствований и суждений.
Их мировоззрение было упадническим и полулогичным в нем преобладали голые эмоции, а они зачастую враг одетого в житейское платье здравого смысла.
Все, по их мнению, заключалось в русской лени, а это ерунда, потому что дело в ленивом и бестолковом руководстве, а также отсутствии здравой головы на ее естественном самой природой положенном месте.
Именно лень интеллектуальная в ее доподлинном сочетании с умением много и красиво говорить, и есть истинная беда, в том числе и современной России.
При этом наблюдается явный экстремизм с элементами разрушительными по отношению ко всему существующему в этом мире.
И вот именно это и есть то самое свойство, которое всецело проявляется у зачастую нисколько забитого, сколько забитого народа и в интеллигентных людях оно находит куда более глубокий отклик и воспринимается ими еще куда более апатично ко всем, так сказать, возможным последствиям таких свершений.
А что ради достижения царства истины, чем не поступишься.
Вот как описывают это Братья А. и Б. Стругацкие в их романе "Обитаемый остров".
"Разум прикинул, что к чему, и подал совет: поскольку изнутри тиранию взорвать невозможно, ударим по ней снаружи, бросим на нее варваров... пусть лесовики будут растоптаны, пусть русло Голубой Змеи запрудится трупами, пусть начнется большая война, которая, может быть приведет к свержению тиранов, - все для благородного идеала. Ну что же, сказала совесть, поморщившись, придется мне слегка огрубеть ради великого дела..."

Постепенные преобразования - это не для нас нам подавай все сразу через кровь и темень целых поколений ради счастья будущего хоть сколько-нибудь когда-нибудь осуществимого.
Поскольку, по мнению яростных либералов, везде все должно было быть незамедлительно, приобрести черты гладкие и чистые и никаких гвоздей.
А вот когда реакционное правительство может вдруг резко усилить свои позиции, то это же тихий ужас и с этим надо как-то бороться, подтачивая силы воюющей державы, дабы этого не дай-то Бог не произошло.
Вот как описывает это писатель Марк Алданов в его книге «Самоубийство».
«Ленин с его Нахамкесами умные люди. И что в том, что они пораженцы? Разве ты, Митя, не был пораженцем в пору войны с Японией?
- Не был.
- Будто? Я не знал. Значит, ты был исключеньем. 99 процентов нашей интеллигенции состояло из пораженцев».

Может это и преувеличение, но фактом остается то, что та интеллигенция очень любила светлый духом либерализм и всячески подрывала основы феодального общественного устройства.
В конце концов, это привело к рабовладельческому строю (в его современной интерпретации), но этого многие как мне кажется, так и не поняли.
Не было никого лучше кто бы так хорошо понял, что вообще невозможно построить общество по принципам марксизма как это понял и осознал великий мыслитель, а не только писатель Иван Ефремов.
В его книге «Час Быка» он неопровержимо доказывает, что максимально справедливая форма правления возможная при любом тоталитаризме это греческая плутократия, неизбежно включающая в себя элементы рабовладельческого строя.
Вот его слова.
«- Диалектический парадокс заключается в том, что для построения коммунистического общества необходимо развитие индивидуальности, но не индивидуализма каждого человека. Пусть будет место для духовных конфликтов, неудовлетворенности, желания улучшить мир. Между "я" и обществом должна оставаться грань. Если она сотрется, то получится толпа, адаптированная масса, отстающая от прогресса тем сильнее, чем больше ее адаптация».

Но зачем же адаптироваться к окружающей действительности пусть она адаптируется под нас, а во что это ей обойдется это вовсе не наше дело.
Как то пел Александр Макаревич
«Не стоит прогибаться под изменчивый мир, Пусть лучше он прогнется под нас…»

Что же из этого выйдет?
Не слишком ли много будет чести для некоторых неизвестно, чего о себе возомнивших?
Может им, впрямь было охота своими немыслимыми прениями нерукотворный памятник себе воздвигнуть, отравой горьких истин отравив всех и вся.
А то жизнь с явными внешними элементами социальной грязи и всегдашнего безыдейного прозябания была для них всецело плоха своей неизменностью и навеки вечные определившимся укладом бытия.
Все должно было сверкать и радоваться и только тогда оно их во всем бы устроило.
Причем в особенности - это касается Чехова и некоторых других деятелей, сеявших семена раздора в умах их многомиллионной публики их развитых умом читателей.
Те вещи, которые их зарубежные почитатели просто игнорировали, считая их "русским чудачеством" читатели отечественные принимали за чистую монету и превозносили в виде наилучших этических принципов развитого человека. Но как это вполне естественно большинство с большим затяжным вздохом или зевком не переносило их в свою обыденность.
Однако семена вольнодумства прорастали на благодатной почве униженности, чванства, рабства, засилья круговой поруки всякого начальства.
Поскольку это социальное зло накапливалось веками, оно кишело на низинах и выплескивалось щупальцами террора пытаясь отравить жизнь угнетателей акциями индивидуальных расправ, а также мести за свое полнейшее бесправие.
Это поощрялось реакционными кругами правительства, поскольку отводило ненависть в удобное для них русло войны с разумными либералами и установлению удобной почвы для будущей диктатуры.
Вот только оседлать народное движение им не удалось потому, наверное, что никакого народа они вовсе не знали и знать-то не хотели.
Комиссары же в отличие от них были вооружены знанием народной психологии и несли в себе отравляющий всякое наивное сознание энтузиазм и оптимизм, зажигающий в сердцах зарю мнимых несбыточных надежд.
А светлые идеи, отображенные в художественной литературе 19 столетия послужили в этом деле явным катализатором.
Уравнивание господ и рабов, со стороны великих русских классиков являлось преступным двоерушничеством, поскольку свое собственное имущество, они бедным раздавать вовсе не собирались.
Вот отличный пример Герцен один из тех, кто по выражению Талькова должен был за все ответить.
Марк Алданов в его романе «Истоки» пишет о мучительных терзаниях человека разрываемого страстью к революции и желанием нормальной, степенной жизни.
«Я вижу, я чувствую, что еще никогда в истории не было такого счастливого и прекрасного времени, как нынешнее. Никогда не было такой свободы, какая есть в мире теперь. И никогда в истории люди так заслуженно не любили жизнь, не получали от нее так много, никогда так бодро не работали над ее улучшением, никогда так не верили в успех своего труда. Как же я уйду из этого мира в темный мир бомб и виселиц? И если кому то нужно туда идти, то почему же именно мне? Почему именно я должен за что то отдать жизнь? И если уж говорить себе всю правду, то ведь в самом деле мне моя нынешняя бытовая свобода дороже всякой другой, какой угодно другой. Пусть я «мещанин», но Герцен, так страстно обличавший то, что он назвал этим удобным словом, ни для чего не пожертвовал своей бытовой свободой, покоившейся на его богатстве».

А чего действительно ему угрожало?
Это такие люди как Бакунин все подрастерявшие в результате своей деятельности вынуждены были жить за границей на чужих харчах, а он сытый и всем довольный поносил свое государства из далекого далека, откуда – это можно было делать никого всерьез не опасаясь.

А Толстой народу свое имение не завещал он только вещал о том, что имения надо мужикам отдать, а свое кровное не в жизнь бы не отдал.
Зато других на «святое дело» хождения в народ он таки подбил.
Есть такая странность, начиная с 1875 года Лев Толстой начал выпускать в свет
(по частям) гениальный роман Анна Каренина, а с начала последующего десятилетия люди образованные и культурные вдруг начали круто съезжать с катушек, зачем-то отправившись в народ.
Вот свидетельство Чехова на этот счет. Рассказ "Хорошие люди".
"Это было как раз время - восьмидесятые годы, когда у нас в обществе и печати заговорили о непротивлении злу, о праве судить, наказывать, воевать, когда кое-кто из нашей среды стал обходиться без прислуги, уходил в деревню пахать, отказывался от мясной пищи и плотской любви".

Чехов написал этот рассказ задолго до того как перестал сопротивляться страшной в те времена болезни «туберкулезу», силы жить и думать логически без штампов и сновидений наяву у него еще были… и тогда я так понимаю, он все еще верил, что он из этой хвори как-то все ж таки выкарабкается, и доживет до глубокой старости, и ему тогда по-видимому вовсе еще не было так уж скучно жить на белом свете.
Он любил пошутить над смертью, пока не понял, что до нее не так уж и долго осталось…
Получается, что после того как великий классик стал шибче харкать кровью ему изменила вера в Бога, которую он на мой взгляд лучше всего отобразил в его рассказе "Святой ночью" хотя и в других его рассказах она тоже очень явственно проблескивает сквозь повествование.
По его новой социалистической вере все должно было решить отсутствие безделья и бездельников.
Всем труженикам интеллектуального труда предлагалось под шумные фанфары сродниться с простым физическим трудом, потому что именно так, мол, и произойдет единение общества под флагом всеобщего душевного энтузиазма и равенства.
Оно, конечно, хорошо и бесклассовое общество - это действительно мечта, которая себя осуществит в условиях техногенного государства будущего.
Но сначала надо переложить весь физический труд на роботов, и лишь затем позаботиться, чтобы человечество не выродилось от отсутствия любых физических нагрузок.
Но как же сегодня ликвидировать столь ненавистное угнетение?
Для начала надо бы преобразить этот мир наполнить его знаниями, причем, не ликвидировав физически все имеющееся в нем невежество, или же всецело раздавив его морально, а дав людям, то к чему они должны устремиться сами, поняв о чем, в сущности, идет речь.
Но Чехов этого не понимает или хуже того не приемлет и в его повести "Моя жизнь" превращает бытие в абстракцию лишенную ее истинного логического содержания. Он по одному своему наитию выкрашивает жизнь для своего нравственного удобства белилами идеалистического восприятия мира.
То же самое только несколько в меньшей степени он делает и в его повестях "Рассказ неизвестного человека" и "Бабье царство".
Вот пример его ущербной (от горя близкого кончины) логики.
Чехов "Рассказ неизвестного человека"
"Какие роковые, дьявольские причины помешали вашей жизни развернуться полным весенним цветом, отчего вы, не успев начать жить, поторопились сбросить с себя образ и подобие божие и превратились в трусливое животное, которое лает и этим лаем пугает других оттого, что само боится? Вы боитесь жизни, боитесь, как азиат, тот самый, который по целым дням сидит на перине и курит кальян. Да, вы много читаете, и на вас ловко сидит европейский фрак, но все же, с какою нежною, чисто азиатскою, ханскою заботливостью вы оберегаете себя от голода, холода, физического напряжения, — от боли и беспокойства, как рано ваша душа спряталась в халат, какого труса разыграли вы перед действительною жизнью и природой, с которою борется всякий здоровый и нормальный человек. Как вам мягко, уютно, тепло, удобно — и как скучно! Да, бывает убийственно, беспросветно скучно как в одиночной тюрьме, но вы стараетесь спрятаться и от этого врага: вы по восьми часов в сутки играете в карты.
А ваша ирония? О, как хорошо я ее понимаю! Живая, свободная, бодрая мысль пытлива и властна; для ленивого, праздного ума она невыносима. Чтобы она не тревожила вашего покоя, вы, подобно тысячам ваших сверстников, поспешили смолоду поставить ее в рамки; вы вооружились ироническим отношением к жизни, или как хотите называйте, и сдержанная, припугнутая мысль не смеет прыгнуть через тот палисадник, который вы поставили ей, и когда вы глумитесь над идеями, которые якобы все вам известны, то вы похожи на дезертира, который позорно бежит с поля битвы, но, чтобы заглушить стыд, смеется над войной и над храбростью".

Азиат между тем отличный работник просто надо было научиться равняться не на Среднюю Азию, а на Дальний Восток.
А наставления в том духе, что надо жить красиво никого не трогают из тех, кому эти слова предназначены, зато они задевают за живое тех, кто видит вокруг серую обыденность, а ему хочется вечной борьбы и праздника…
И кстати на счет ловко сидящего европейского фрака при явной внутренней азиатчине так это совсем не самое худшее в русской натуре!
Европейцы просто "заморозили" свою дикость под флагом внешне проявленной культуры, а внутри они те же самые дикари просто пока их устройство общества в узде держит, они ведут себя чисто внешне вполне достойно и праведно.
Зато им свойственно пускать в ход всевозможные хитрые интриги, которые со временем перекочевали и в Россию, вдохновив тем самым всевозможных ее угнетателей на новые подвиги в славной битве за свои личные интересы.
А между тем в России внешнего сдерживающего фактора нет, в той же степени, как он существует в Западной Европе, да и культура драться до первой крови куда-то сама собой исчезла с торжеством европейского вероучения марксизма на русской земле.
Убивали еще, как и били до полусмерти, но не было таких нравов, чтобы вдесятером на одного пришлого из другого района.
Это ведь все от отравления светлыми идеями о всеобщем добре и счастье для всех.
Вот пример из книги Игоря Губермана "Прогулки вокруг барака"
"Сергей как-то очень тянулся в камере к нам, кто старше, готов был с радостью и благодарностью принять и впитать новые знания (слушал, по-детски забывчиво раскрыв рот), даже чисто нравственные, если в них не было прямого назидания или морали, которыми его так уже, очевидно, обкормили в школе, что он автоматически закрывался, как раковина или ежик, слыша что-нибудь созвучное школьным прописям. Андрей был холоднее, разумнее и более уже вылеплен, чем Сергей, из которого с равным успехом мог получиться или закоренелый бандит (именно грабитель, а не вор), или упоенный, отдавшийся душой и телом - спортсмен, к примеру, или что-нибудь в этом роде, если бы увлекся (а точнее - кто-нибудь увлек, сильная в нем и явная ощущалась жажда в старшем мужчине).

И далее:
«Только я и вправду очень горьким предавался мыслям: виделось мне в эти часы бесчисленное количество таких Сергеев (он, кстати, по-прежнему оставался мне искренне симпатичен) на необозримых пространствах империи, готовых легче всего к массовому какому-нибудь движению - разрушительного, разумеется, характера. Против кого угодно, если сплотят и убедят. И до любой крови».

А все почему? А потому что волк из мультфильма "Ну погоди" их добру не учил?
Нет тут дело было в том, что на мозги в целом заброшенной массе обывателей капали всякими морализмами, а веру в Бога отняли напрочь.
Вот как описывает то к чему это приводит великий русский писатель Иван Ефремов в его лучшей книге «Таис Афинская».
«— Очень просто, — повторил Птолемей, — прекрасное служит опорой души народа. Сломив его, разбив, разметав, мы ломаем устои, заставляющие людей биться и отдавать за родину жизни. На изгаженном, вытоптанном месте не вырастет любви к своему народу, своему прошлому, воинского мужества и гражданской доблести. Забыв о своем славном прошлом, народ обращается в толпу оборванцев, жаждущих лишь набить брюхо и выпить вина»!

Последующее затем в книге опровержение касаемо внешнего завоевателя, а не внутреннего врага как то было с проклятым большевизмом.
И кто ж это для нас дл


|

Автор: maugli1972 / Дата добавления: 21.11.2009 18:36 / Просмотров: 877

Найти все творчество этого автора



Комментарии

Комментариев нет.

Авторизуйтесь, и Вы сможете добавлять комментарии.



© 2004–2019 "Стихи и проза" | Создание сайтов в Донецке — Студия Int.dn.ua | Контактная информация | Наши друзья
Артемовский городской сайт Rambler's Top100 Рейтинг литературных сайтов www.topavtor.com